Книга Плохиш и красотка, страница 102 – Фэя Моран

Она не могла умереть. Не сейчас. Не до того, как исправит хоть что-то. Не до того, как хотя бы раз выберет меня.

Мне становится тяжко дышать. Я цепляюсь пальцами в спинку стула, потому что пол вдруг начинает покачиваться под ногами.

Папа делает шаг ко мне. Я отшатываюсь.

— Не трогай меня.

Он замирает. И вот тогда меня накрывает.

Слезы, злость, воздух, который не проходит в легкие, дрожь в руках, что-то очень болезненное глубоко внутри... Я не знаю, что именно кричу.

Может, что ненавижу его. Или мир. Может, что это он виноват. Что она обещала. Что она должна была прийти сама.

Кажется, я повторяю это несколько раз:

— Она должна была прийти сама.

Будто в этих словах еще можно что-то спасти.

Я не помню, как сажусь — или сползаю — на пол. Помню только холод линолеума сквозь джинсы, собственное сбитое дыхание и вкус соли на губах.

Папа не забирает меня в ту же минуту. Сначала ведутся разговоры, шуршат бумаги, люди с осторожными голосами, паузы, чьи-то решения, которые принимаются надо мной.

Я почти ничего не слышу. Сижу, обняв колени, и думаю только о том, что, пока я ждала ее, пока считала дни, пока вздрагивала от каждой машины у входа, мама уже шла к своей смерти. И, может быть, даже не думала обо мне в тот момент.

Вот это самое болезненное. Мысль, что я могла быть последним человеком, который верил в нее, когда она уже давно перестала верить сама в себя.

Я слишком рано поняла, что можно любить человека до тошноты, до боли и до полной потери самоуважения, и этого все равно не хватит, чтобы его спасти.

Мне всего тринадцать.

И именно тогда надежда впервые перестает казаться чем-то светлым.

* * *

Жить с отцом и его новой женой, которая не дух меня не переносит, оказывается никаким не спасением.

Сначала все вокруг ведут себя так, будто мне повезло. Будто сам факт, что в квартире чисто, в холодильнике есть еда, а взрослый не валяется без сознания на диване, автоматически означает безопасность.

Никто не понимает, как часто зло выглядит вполне прилично.

У отца есть работа, аккуратная кухня, привычка оплачивать счета вовремя и говорить правильные вещи чужим людям. При посторонних он держится спокойно, даже сдержанно заботливо, как и его жена. Спрашивает, как у меня дела в школе. Покупает продукты, которые, как ему кажется, любят дети. Один раз даже принес мне новый рюкзак, потому что старый выглядел слишком потрепанным.

Со стороны это могло показаться началом новой жизни. А на самом деле это что-то другое.

Они не кричат постоянно и не устраивают сцен каждый день. Папа же просто умеет сделать так, чтобы в доме мне все время было мало воздуха.

Ему не нравится, как я сижу.

Как смотрю.

Как молчу.

Как отвечаю.

Как закрываю дверь в комнату.

Как долго стою в душе.

Как оставляю чашку в раковине.

Как вздрагиваю, если он входит слишком тихо.

Каждая мелочь почему-то оказывается неправильной.

— Не сутулься.

— Не смотри на меня так.

— Ты можешь хотя бы иногда разговаривать нормально?

— Хватит строить из себя жертву.

— У тебя вечно лицо, будто тебе все должны.

— Не начинай.

— Не драматизируй.

— Я и так сделал больше, чем обязан.

Особенно последнее.

Он любит напоминать, что вообще-то взял меня к себе. Как будто подобрал чужую собаку с улицы.

Иногда мне кажется, что он смотрит на меня и видит не меня, а ее.