Книга Без права на отказ авторитету, страница 24 – Ася Любич

А мы с Глебом стоим в самом низу лестницы театра, который давно перестал приносить нам счастье. Над нами колонны, витражи, моё лицо на афише метр на полтора. Под нами мокрый асфальт.

— Глеб, он врёт.

Он не смотрит на меня. Смотрит туда, где только что стояла машина. Желваки ходят под кожей.

— Домой поехали.

— Ты веришь мне? — я хватаю его за рукав. — Глеб! Ты должен мне верить!

— Я не знаю! — орёт он и стряхивает мою руку так резко, что я отступаю на шаг. — Не знаю, понимаешь? Не знаю!

Мимо проходит пара с цветами, наверное, с вечернего спектакля. Оборачиваются. Глебу всё равно. Глебу, который всегда, всегда думал о том, что скажут люди.

— Ты хоть представляешь, как это было? — Голос у него вдруг падает до хриплого шёпота, и это страшнее крика. — Они вывели меня в коридор. Бросили на пол у двери. Руки за спиной в наручниках, во рту какая-то тряпка, воняющая бензином. Один из его людей сидел на табуретке и курил. И смотрел на меня. Два часа, Аль. Два часа он смотрел, как я лежу и слушаю.

Я не могу дышать.

— Сначала ты плакала. Я слышал, как ты плакала, и думал: ну всё, всё, сейчас она его оттолкнёт, сейчас закричит, и я… — он смеётся, коротко и страшно, — и я что? Что бы я сделал? Лежал, как мешок. Пытался выплюнуть эту тряпку и не мог. Бился затылком о стену, а этот на табуретке только ухмылялся.

— Глеб…

— А потом ты перестала плакать.

Он наконец поворачивается ко мне. Глаза у него красные, воспалённые, будто он не спал с той ночи ни разу. Может, и правда не спал.

— Ты стонала, Аль. Не так, как со мной. Никогда так, как со мной. Я лежал там и слушал, как моя жена стонет под другим мужиком, и представлял. Каждую секунду представлял. Как он тебя держит. Где у него руки. Какое у тебя лицо. И я до сих пор это вижу. Закрываю глаза, а там вы. Ложусь с тобой в постель, а там он. Смотрю на твои губы, а думаю: а его ты так же целовала?

Слёзы текут по моим щекам, горячие на холодном ветру. Я хочу сказать, что это было не так. Что я не хотела. Что тело — это не я. Но слова застревают в горле, потому что он прав. Я стонала. Я помню.

— И знаешь, что самое мерзкое? — Глеб проводит ладонями по лицу, сильно, будто хочет содрать кожу. — Это ведь я тебя туда привёл. Я. Сам. Своими руками. Уговаривал, давил, плакал, на колени вставал. Ради этого вот. — Он машет рукой на театр за спиной, на колонны и витражи. — И теперь я не знаю, кого ненавижу больше. Его, тебя или себя.

Он замолкает. Тяжело дышит. А потом говорит тихо, почти устало:

— Если бы ты поднялась с ним в тот номер, я бы ничего не слышал и не видел. Я бы забыл. Заставил бы себя забыть. А теперь… Теперь я схожу с ума, думая об этом постоянно. — Он смотрит на меня так, будто я уже далеко. — Ты больше не моя, понимаешь? Он забрал тебя. Я сам тебя ему отдал.

Я до сих пор не могу поверить в то, что говорил Бауэр. В его жгучую ненависть, от которой все тело покрывается коркой льда.

Дома Глеб отказывается со мной разговаривать.

Закрывается в кабинете и методично напивается.

Я могу долго доказывать свою невиновность, но кажется, муж уже все решил.

Я сама откупориваю бутылку вина и звоню матери в Ромашкино. После моего отъезда мы редко общаемся, но у нас и раньше были не самые тёплые отношения.

После смерти отца она только и делала, что искала себе нового мужа. Но мужики снова и снова от нее уходили, потому что она не терпит беспорядка. Любая брошенная вещь вызывает истерию, вплоть до слез. Такого ни один мужик не выдержит. Такое и мне сложно было принимать.