Книга Без права на отказ авторитету, страница 21 – Ася Любич

Это мне не нравится. Это заставляет меня снова и снова вспоминать тот вечер, когда Бауэр унес часть моей души. Я заставляю Глеба поехать со мной за город, где мы должны вновь стать семьей, где мы должны вспомнить, как любили друг друга.

Мы приезжаем в загородный дом, который постоянно снимаем. Но и там Глеба словно подменили. Он не ужинает со мной, а засыпает и того больше — на диване. Мой пеньюар, который я надела, чтобы он вспомнил, как у нас все начиналось, оказывается бессмысленной тряпкой. Он даже не смотрит на меня. И это заставляет меня вспомнить, что я не безропотная женщина.

— Может, ты объяснишь, что происходит? Почему ты себя так ведешь, Глеб?!

— Хватит строить из себя невинность.

— В смысле?

— Ты продолжаешь с ним трахаться, признайся.

— Что? Ты что такое несешь? Я больше не виделась с ним.

— Не лги мне! Я вижу, что он присылает тебе цветы и письма, что его машина постоянно стоит у нашего дома и театра. Думаешь, я совсем дурак и не понимаю?

— Глеб, ты бредишь! Я не виделась с ним после того раза! Я клянусь тебе!

— Ты так стонала, Аль… Ты никогда такой не была со мной, понимаешь?! — трясет он меня за плечи. — Я ради тебя все… Все! Я же люблю тебя! Больше жизни люблю!

— И я тебя люблю. Люблю… И стоны я имитировала, как ты не понимаешь? Все это было ненастоящим.

— Правда?

— Конечно! Он заставлял меня стонать громче, потому что без этого просто не мог кончить. Мне приходилось подчиняться, но думала я только о тебе, представляла тебя, — шепчу ему на ухо, целую в щеку, в нос, в губы… Словно умоляю взять себя. Стереть из памяти образ Бауэра, который преследует не только меня.

Эту ночь мы проводим вместе, но сколько я ни имитировала, мое тело даже близко не отзывается так на старания Глеба, как на мимолетное прикосновение Александра.

Глеб прав. Он появляется.

Первая корзина приходит в четверг, после «Чайки». Я вбегаю в гримёрку, ещё разгорячённая поклонами, и застываю на пороге. На моём столике, между пудреницей и баночкой с гримом, стоят лилии. Белые. Огромные. Их так много, что гримёрка кажется меньше, а воздух — гуще. Сладкий, тяжёлый, удушающий запах, от которого сразу начинает ломить виски.

Так пахло в доме культуры, когда прощались с отцом. Мне было семь, и я запомнила только этот запах и мамины чёрные чулки.

Среди стеблей торчит карточка. Плотная, кремовая, с золотым тиснением. Я знаю, от кого она, ещё до того, как переворачиваю.

«Аплодирую стоя. Береги себя, Алла. А. Б.»

Береги себя. Обычные слова, вежливые. Так пишут все. Только у меня от них почему-то леденеют пальцы.

— Кто-то по тебе умирает, — хихикает костюмерша Тамара Ивановна, заглядывая через плечо.

— Или хочет, чтобы умерла я, — бормочу раньше, чем успеваю прикусить язык.

— Чего?

— Ничего. Унесите их, пожалуйста. Отдайте кому-нибудь. У меня аллергия.

Аллергии у меня нет. Есть только колючее ощущение, что меня разглядывают, даже когда в комнате никого нет.

На следующий день — снова лилии. И через день. Каждый спектакль, без пропусков, как по расписанию. Тамара Ивановна уже не хихикает, а молча уносит корзины в фойе, и скоро весь театр пахнет, как траурный зал.

А потом я замечаю машину.

Она стоит напротив служебного входа, когда я выхожу после вечерней репетиции. Чёрная, огромная, с узкими фарами, которые я узнала бы из тысячи. Стекло опущено ровно настолько, чтобы был виден огонёк сигареты. Он не выходит. Не сигналит. Просто сидит и смотрит, как я спускаюсь по ступенькам, как кутаюсь в шарф, как ловлю такси.