Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 28 – Анна Фицджеральд Хили

Горничная взахлеб перечисляет свои обязанности по дому, и кое-что из этого похоже в лучшем случае на нездоровые амбиции, а в худшем – на откровенное рабство. Она и шьет, и немного готовит, помимо того, что ей приходится выполнять любую прихоть миссис Вебстер. Я ободряюще киваю, рисуя каракули в блокноте. Минут пять уходит на советы по вытиранию пыли, штопке и выбиванию ковров, и наконец мне удается вставить слово:

— Нам всем очень любопытно, как живут люди другого круга. Можете поделиться чем-нибудь удивительным, что вы замечали в этом выдающемся семействе?

Ее горделивая улыбка меркнет.

— Этого я не могу сказать.

— Никоим образом не собираюсь создавать вам проблемы, но мне бы хотелось лучше представлять жизнь в Вебстер-коттедже. Наши читатели так заинтригованы их…

— На прошлых выходных кое-что случилось, – неожиданно говорит Лиске и тут же зажимает рот рукой.

— Хорошее или плохое? – Я изображаю беспристрастность, смешанную с участием.

— И то и другое. – Лиске склоняет голову набок, подбирая слова. – Была одна женщина… любимица семьи. Она из Коннектикута, вечно наведывалась в дом в Род-Айленде. Жуткая неряха, со мной всегда держалась очень грубо. Никакого уважения ни к порядку, ни к личным границам! Не знаю, она это делала назло или от природы такая грязнуля, но после нее на меня всегда сваливалось вдвое больше работы.

— Непросто, наверное, управляться в таком знаменитом доме, среди выдающихся людей.

— И не говорите! – со смешком отзывается девушка. – Она была ничуть не лучше его.

— Кого?

Лиске открывает было рот, но в конце концов передумывает. Розовые ноготки барабанят по поверхности стола, она покусывает губы.

— Вообще, я чувствую себя виноватой, – говорит она, понизив голос, и теребит оборку на фартуке. – Потому что я ее прокляла.

У меня отваливается челюсть. Не хочет же она сказать, что…

— Я молилась, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое, так оно и вышло. – Опустив голову, Лиске начинает отковыривать хлопья потрескавшейся краски на краю стола. – Как думаете, это я виновата?

Я смотрю в ежедневник, чтобы скрыть замешательство. Черной магии я от этого разговора никак не ждала.

— А что произошло? Трудно выразить мнение, не зная…

— Они тискались! – объявляет она.

Брови у меня ползут вверх.

— Тискались… – повторяю я.

Лиске с трудом сдерживает возбужденный смех.

— Да! Эта женщина, которая мне так не нравилась, развлекалась в гостиной. Я там потом прибиралась и нашла одну из ее сережек под примятой диванной подушкой! Все подушки пришлось взбивать. А еще под диваном валялась подвязка – я даже не знала, что такое еще носят! – Ее щеки от вспыхнувшего румянца становятся будто еще смуглее. – Ярко-розовая!

— И куда вы ее дели?

— Выкинула. – В ее голосе чопорность, но щеки предательски горят.

— В этом коттедже впервые случилось что-то плохое?

Лиске невольно тянется к фартуку, но берет себя в руки.

— Это не для газеты, но…

— В статье будет про лимоны, средство для мытья посуды и белый уксус. Но вы меня заинтриговали. Не беспокойтесь, вы в безопасности. – Меня саму поражает искренность, с которой я говорю. – Разговор не уйдет дальше этого стола.

— Ну… У Клода тяжелый характер, – произносит девушка, потирая запястье.

— Клод – это отец? Он дурно обращается с персоналом?