Книга Поместье леди Анны, страница 32 – Надежда Соколова

— Что ж, — улыбнулась я. — Хорошая магия — та, что помогает работать, а не заменяет работу.

Матиас, стоявший у крыльца, одобрительно кивнул. Он любил такие разговоры.

Я обошла конюшню, коровник, курятник. Везде было чисто, тепло, сытно. У каждой постройки были свои запахи: в конюшне — смесь кожи, сена, лошадиного пота и овса; в коровнике — парное молоко и навоз, который Астер убирала каждое утро, ругаясь ласково; в курятнике — перо, помёт и тёплая, чуть сладковатая пыль, которую поднимали квохчущие куры. Лошадей теперь было три: старая кобыла Зорька, которую Мирк выходил из неизвестности, и две молодые, купленные в деревне осенью, — гнедая и караковая. Они жевали овёс, фыркали, поводили ушами, и в их глазах, больших и влажных, не было страха — было сонное довольство. Коровы — две, белые с чёрными пятнами, купленные в той же деревне, — лежали на свежей соломе, жевали жвачку и иногда вздыхали так глубоко, что их бока ходили ходуном. Куры копошились в сене, сгребали его лапами, искали зерно; петух, рыжий и горластый, взлетел на насест и заорал так, что я вздрогнула.

— Скотина зиму переживёт, — сказала Астер, подошедшая с ведром парного молока. Молоко было белым, пенящимся, от него шёл такой запах, что я зажмурилась от удовольствия.

— И мы переживём, — ответила я, глядя, как она ставит ведро в ледник — небольшой погребок, где даже в ноябре держался холод.

Я вышла во двор и остановилась на крыльце. Ветер трепал полы моего тяжёлого платья, бросал в лицо мелкие колючие снежинки — первые, робкие, они таяли, не долетая до земли. Но я знала: скоро они пойдут всерьёз. Скоро всё это — земля, крыши, поленницы, конюшни — укроется белым покрывалом, и наступит тишина. Та зимняя тишина, когда слышно, как снег скрипит под шагами за три дома.

Через два дня я поехала по деревням. Ноябрьское утро было серым, но безветренным — таким, когда небо кажется свинцовым одеялом, натянутым над самой землёй. Дорога замёрзла, и копыта лошади звонко цокали по твёрдой грязи, выбивая искры из замёрзших камешков. Я сидела в телеге, укутанная в плащ с меховой подбивкой, и смотрела на поля. Пустые, чёрные, они уже взялись первым тонким снежком, который не таял даже к полудню. Земля спала, но спала она чутко — я чувствовала её дыхание через амулет, через подошвы сапог, через воздух, который пах зимой и покоем.

Сначала — в Новую, где жили переселенцы из столицы. Деревня встретила меня дымом из печных труб — ровным, белым, он поднимался в небо столбиками и таял на высоте, не смешиваясь с облаками. Жак-столяр, староста, встретил меня у околицы — в новом тулупе из овчины, с шапкой набекрень, но без прежней тревоги в глазах. Он повёл меня по улице, указывая на дома:

— Дома у всех починили, — докладывал он, и в голосе его звучала гордость мастера, видевшего плоды своей работы. — Крыши утеплили соломой и мхом, двери новые поставили, печи переложили — теперь тепло держат до утра, даже если не подкладывать дрова с вечера. Дров навезли — до весны хватит, а там, может, и ещё подберём, если зима затянется. Запасы еды — свои, плюс вы помогли. Картошка в погребах, капуста в кадках, лук на верёвках под потолком.

— А скотина?

— У кого есть — коровы, козы. У кого нет — кур завели. К весне подрастут, даст бог, и телята будут. Мы тут, леди, не сидим сложа руки — кто плотничает, кто шьёт, кто корзины плетёт на продажу.