Книга Поместье леди Анны, страница 29 – Надежда Соколова

Мавки притихли. Я слышала, как они перешёптываются — быстрым, шипящим шёпотом, похожим на бег воды по камням. Потом зеленая, самая смелая, подошла поближе — скользнула по воде, не замочив ног, и остановилась в трёх шагах от меня.

— Скучно нам, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало не капризное, а настоящее, щемящее. — Хоть полюбить, хоть поиграть. А здесь — тишина. Только лягушки да ветер.

Я посмотрела на неё — на это существо, которое когда-то было девушкой, утонувшей от тоски или от чужой злобы. И почувствовала не гнев, а жалость. Глубокую, тягучую жалость, от которой саднит в горле.

— Берите обереги от тоски, — я протянула кулон, который загодя сделал Матиас. Небольшой, из берёсты, с вплетённой красной нитью и каплей янтаря внутри. — Будете носить — станет легче. Не навсегда, но на время.

Она взяла, покрутила в бледных пальцах. Поднесла к лицу — понюхала. Потом улыбнулась — впервые не хищно, а почти по-человечески.

— А если не поможет?

— Придёте ко мне, — ответила я. — Поговорим. Может, придумаем что-то ещё. Но людей — не трогать. Договор?

— Договор, — кивнула мавка, и две другие повторили за ней — неслышно, одними губами.

Они исчезли. Сначала одна, потом вторая, третья — растворились в воздухе, оставив на воде только круги, которые быстро успокоились. Я выдохнула — долго, с облегчением, — и повернулась к Матиасу. Он кивнул одобрительно, не говоря ни слова.

Кикиморы нашлись в старом дубе. Тот рос на краю болота, корявый, разлапистый, с дуплом в основании таким широким, что туда можно было залезть с головой. Я заглянула внутрь и сначала ничего не увидела — только темноту и запах прелой листвы. А потом в темноте зашевелились огоньки — мелкие, рыжеватые, и из дупла посыпалось: пуговицы, гвозди, обрывки ниток, рыбьи кости, щепки.

Маленькие, суетливые, похожие на комочки грязи, кикиморы высыпали наружу. Их было пятеро — или шесть, я не успела сосчитать, они всё время двигались, путались под ногами, перекатывались, как живые клубки пыли. Они ворчали, спорили, пищали тонкими голосами:

— Путаем, путаем! Люди бросают нитки, мы путаем! Воруем иголки, прячем ножницы! А они — ой-ёй, куда делось, а мы молчим!

— А ну отдайте! — прикрикнул Матиас, и в его голосе прозвучала такая сила, что кикиморы разом замерли. — Иначе заклятие положу — век будете из болота не вылезать.

Они заскулили, зашушукались, но послушались. Потом, шурша и толкаясь, начали складывать на траву кучку: иголки — ржавые и новые, пуговицы — костяные и деревянные, деревянные ложки с обгрызанными краями, ножницы без одной половинки, веретено с обрывком нити. Я смотрела на это богатство и не знала, плакать или смеяться.

— Больше не воруйте, — сказала я, присаживаясь на корточки, чтобы видеть их в лицо. Лица у них были сморщенные, как печёные яблоки, и постоянно меняли выражение. — Я скажу людям, чтобы оставляли вам угощение — молоко, кашу, краюху хлеба. А вы не пакостите. Не путайте пряжу, не прячьте инструменты, не пугайте детей.

— А молоко? — оживились они, и все шесть пар глаз уставились на меня с таким жадным вниманием, что я невольно улыбнулась.

— Молоко — за хорошее поведение. Крынку в неделю. Если будете слушаться — больше. Если нет — не получите ничего.

Они закивали, зашушукались, и я поняла, что договор заключён. Кикиморы — существа хотя и мелкие, но слово держат, если оно сказано при свидетелях. А свидетелем был Матиас, старый дуб и всё болото.