Книга Поместье леди Анны, страница 34 – Надежда Соколова

Усадьба: отремонтирована, утеплена, сыты все — и люди, и скотина. Дров — на две зимы. Еды — до весны, с запасом. Подвал полон солений и квашений, кладовая — круп и муки, ледник — мяса и рыбы. Крыши не текут, печи дымят ровно, окна заклеены полосками ткани, чтобы не дуло. Я перечислила всё это мысленно и почувствовала, как с плеч сваливается тяжесть, которую несла с прошлой осени.

Деревни: три заселённые полностью, четыре — на стадии возрождения. В каждой — староста, община, запасы. В каждой — дети, женщины, старики, мужчины, которые работают не за страх, а за совесть. Я знала почти всех по именам, помнила, у кого сколько детей, у кого больная мать, у кого корова стельная. Эта связь с землёй и людьми была плотной, как корневище старого дуба.

Лес: договор с лешим, мавками, кикиморами. Люди ходят с оберегами — полынь в карманах, железные булавки на вороте, красные нити на запястьях. Нечисть не трогает, лес не водит. Леший обещал помогать — указывать на грибные места, предупреждать о буре, не пускать чужаков. Мавки дали слово не заманивать, хотя тоска их никуда не делась. Я думала над тем, как помочь им по-настоящему, но пока не нашла ответа. Кикиморы получают молоко и кашу — и не воруют иголки.

Магия: я научилась контролировать землю — чувствовать её боль и радость, слышать её голос, отвечать на её зов. Научилась разговаривать с духами — не приказывать, а договариваться, уважать их древность и право на место под солнцем. Научилась защищать границы — ставить невидимые вехи, которые чужая нечисть не может пересечь. Амулет стал не просто украшением, а продолжением меня. Когда я злилась — он нагревался, когда печалилась — холодел, когда была спокойна — грел ровно, как мамина ладонь.

Семья: приёмный отец — Амиран, который присылает помощь и никогда не отказывает. Верные люди — Жанна, Мирк, Астер, Ольнара, Агнесса, Робер, Жерар, Матиас. Они стали не слугами, а близкими — теми, кто не предаст, не уйдёт, не бросит в трудную минуту. И те, кого я приютила — Бернар с семьёй, другие переселенцы, — они тоже становились частью этого круга. Я смотрела на свои руки — в трещинах, с заусенцами, с мозолями на ладонях, — и понимала: это не просто работа. Это жизнь. Моя. Настоящая.

— Чего задумалась? — спросил Вильгельм, появляясь на перилах. Сегодня он был почти материален — я видела складки его камзола, прядь волос, упавшую на лоб. Только холод, который он приносил с собой, выдавал его природу.

— Итоги подвожу, — ответила я, не поднимая головы. — Готовы ли мы к зиме.

— Готовы, — кивнул он. — Лучше, чем в прошлом году. И лучше, чем во все годы, что я здесь торчу. При прежних хозяевах к зиме готовились спустя рукава — авось пронесёт. Иногда проносило, чаще — нет. А ты... ты как муравей — всё лето таскала, таскала. Теперь вот муравейник полный.

— Ты торчишь, а я живу, — усмехнулась я, отхлёбывая чай.

— И живёшь хорошо, — он исчез, оставив на перилах иней, который растаял через секунду.

Вечером за ужином я сказала Жанне:

— Завтра начинаем утепляться. Проверим окна, двери, печи.

— Уже проверила, — ответила она, ставя на стол миску с тушёной капустой. — Всё в порядке. Я ещё вчера обошла все комнаты, где щели — законопатила, где ручки шатаются — прикрутила. Спи, госпожа, не волнуйся.