Книга Поместье леди Анны, страница 33 – Надежда Соколова

Я зашла в несколько домов. Везде было чисто, тепло, пахло хлебом и капустой — тем особенным уютным запахом, который бывает только в крестьянской избе, когда за окном зима, а в печи догорают дрова. Дети бегали по лавкам, женщины хлопотали по хозяйству — пряли, чинили, ставили квашню. Мужчины чинили сбрую, плели корзины, точили ножи. В одном доме старик учил внука вырезать ложку из липы — сосредоточенно, неспешно, и я задержалась на пороге, глядя, как из-под ножа рождается деревянное чудо.

— Леди Анна, — сказала одна из женщин, Элоиза, вытирая руки о передник. Глаза у неё были влажными, но не от слёз — от жара печи и радости. — Спасибо вам. Мы и не надеялись на такую жизнь. В столице мы в подвалах ютились, по ночлежкам. А тут — дом, огород, скотина. Своё.

— Это вы сами, — ответила я, беря её за руку. Рука была шершавой, мозолистой, тёплой. — Своими руками. Моя заслуга только в том, что я вас сюда привела. А жить — вы сами учились.

Она не стала спорить, только кивнула и перекрестилась на угол с иконами. Я вышла на улицу и почувствовала, как амулет одобрительно пульсирует — ровно, спокойно. Хорошо. Всё хорошо.

В Дубровке, где жили крестьяне, вернувшиеся из города, меня встретил староста Пьер — мужик лет пятидесяти, кряжистый, с седой бородой и живыми, насмешливыми глазами. Он поклонился в пояс, но я сделала вид, что не заметила — не люблю поклонов.

— Всё готово, — сказал он, ведя меня к амбарам. — Снопы обмолотили, зерно ссыпали в закрома. Ржи — сорок мешков, овса — тридцать, пшеницы — двадцать пять. Соломы на подстилку нарезали — и скотине, и на крыши. Огороды перекопали, удобрили навозом — к весне пахать будем, земля мягкая станет, как пух.

— Люди не мёрзнут?

— Печи топим каждый день. Дров хватает — лес рядом, мы с лешим договорились, ты, леди, помогла. Кто беднее — мы помогли. Община собрала, кто одеялом, кто картошкой, кто деньгами на соль. — Он усмехнулся в бороду. — Знаете, раньше мы друг другу не очень-то помогали. Каждый сам за себя. А после того, как в городе поскитались, поняли: без общины пропадёшь.

Я улыбнулась. Община — это то, чего не хватало в прошлом году, когда люди смотрели друг на друга волками, когда каждый боялся, что у соседа окажется больше, а у него меньше. Теперь — другое. Теперь они знали: общий хлеб вкуснее, общая беда легче.

В Заречье и Верхней Мельнице было то же. Всюду готовились к зиме, как к долгому путешествию — с толком, с расстановкой, без паники. Скупали соль у заезжих торговцев (я распорядилась, чтобы из усадьбы подвезли, если не хватит), заготавливали дрова, чинили тулупы и валенки — бабы сидели за работой по вечерам, переговаривались негромко, и в их голосах слышалась не усталость, а спокойная уверенность. Дети уже не босиком бегали — в валенках, в шапках, с красными носами, но весёлые. Я остановилась у колодца в Заречье, напилась холодной воды — зубы заломило, но внутри разлилась приятная свежесть. Всё правильно.

Вернувшись в усадьбу, я села в беседке. Её уже застеклили — вставили в рамы тонкие пластинки слюды, которые пропускали свет, но не пускали ветер. В углу стояла печка-буржуйка, и сейчас она была натоплена так, что воздух казался летним, хотя за окном стучал ноябрь. Я сняла плащ, повесила на спинку стула, налила чаю из термоса (Жанна всегда заставляла брать с собой горячее) и села подводить итоги. Не в тетради — в уме, перебирая каждую деталь, как чётки.