Книга Рыжий и скрипка, страница 223 – Софья Ролдугина

— Ну так достань сам.

И Сирил повернул голову, ловя его взгляд – впервые с начала разговора.

«Что-то должно произойти, – подумал Джек оторопело. – Что-то должно измениться».

Он осторожно протянул руку, точно боялся спугнуть мотылька, и смахнул в сторону жухлый лист в нитках паутины. Часть паутины осталась на волосах, и пришлось прикоснуться к ним ещё раз, и ещё, а потом он просто не сумел остановиться. У Сирила были гладкие чёрные волосы, чуть вьющиеся, блестящие и очень тонкие; на ощупь – как прохладный шёлк.

«Сирил оторвёт мне руку и будет прав».

Но Сирил просто смотрел в упор, позволяя гладить себя по голове – так, словно сейчас, в эту длинную-длинную ночь, жаждал заполучить хоть немного тепла и доброты. Хоть какого-то; хоть от кого-то.

Когда Джек задел кончиками пальцев его шею, он резко отвернулся, а потом подхватил бокал с остывающим глинтвейном и торопливо пригубил.

— Слишком сладко, – поморщился он.

— Тогда не пей.

— Вот только не указывай мне, что делать.

У Джека горели пальцы, точно он погладил свечу. Сирил цедил вино мелкими глотками, а потом, не выпив и половины, вдруг вскочил, раскрыл сумку и вытащил скрипичный футляр. Приладил скрипку к плечу – и резко зашагал к световому кругу от костра, наигрывая что-то знакомое, бодрое, игривое.

— Рил, – узнал Джек ритм. И улыбнулся невольно: Сирил вклинился в толпу пляшущих и почти сразу же увлёк мелодией, он шёл – и за ним шли, как за крысоловом с волшебной дудочкой. – И песня какая-то знакомая, я точно под такое плясал… Надо же. Кое-кто у нас полон сюрпризов.

Сирил, точно услышав его, обернулся – и скорчил какую-то гримасу. Может, показал язык, издали, против света, видно не было… Джек фыркнул и из дурацкого озорства подхватил наполовину полный кубок и пригубил.

«Надо же, и правда сладко».

Он прикрыл глаза, отдаваясь звукам и запахам южной ночи, её блаженной прохладе. Иногда налетал ветер, слабый-слабый, и шарахался где-то в верхушке дуба. У корней шиповника возились мыши. Шёпоты, наполняющие обычно деревню, притихли и слились с праздничным гулом голосов – и с музыкой.

…Джек не сразу понял, что рядом с ним на лавке кто-то сидит, а когда открыл глаза и разглядел этого кого-то, то с трудом подавил желание юркнуть под шиповник, к мышам, и затихнуть.

Высокий широкоплечий мужчина – ростом под два метра, пожалуй, облачённый в красное и серое… С узкой талией и красивыми кистями рук, которые можно было бы назвать даже изящными, если б не величина. У него было волевое лицо с резкими чертами, в которых просматривалось что-то дикое; нос с лёгкой горбинкой, тёмные губы с приподнятыми уголками, точно в злой усмешке. И глаза: пылающие, как уголья, под густыми ресницами.

Волосы – как венозная кровь, длинные, до середины спины, и топорщились, как нечёсаная кудель, как медная проволока.

Короны, правда, не было, но Джек узнал его и без неё.

— Неблагой из Эн-Ро-Гримм, – произнёс он легкомысленно и поболтал ногами в воздухе, благо высота лавки это позволяла. – Сюрприз так сюрприз. Угостишься?

И – подвинул к нему второй кубок с глинтвейном, полный.

— Отчего нет, – ухмыльнулся тот, показывая заострённые клыки, по-звериному крупные. – Люблю вежливых и гостеприимных.

Джек дождался, пока Неблагой пригубит вино, а потом сказал, холодея от собственной наглости: