Книга Только нет зеленых чернил, страница 87 – Наталья Веселова

В ту желто-алую осеннюю пятницу, вернувшись домой и застав странно молчаливого сына за ужином на кухне, она, как всегда, мимоходом спросила, вернется ли тот завтра после литургии сразу домой или останется обедать в трапезной: случалось и так и эдак в зависимости от того, его ли очередь была алтарничать на вечерне. Но мальчишка вдруг зыркнул в сторону мамы уже подзабытым той и оттого испугавшим до ступора взглядом готового, но боящегося укусить волчонка, резко отодвинул тарелку и тявкнул: «Хватит уже! Достала – не то попа, не то монаха из меня делать! Хорош! Поездила на мне!» – вскочил и унесся в свою комнату, грохнув дверью. Стася много лет к тому времени не разговаривала с матерью сколько-нибудь распространенными предложениями, но тут, взорвавшись, позвонила сама – и сквозь буквально хлеставшие слезы разразилась упреками: «Что ты наделала, что ты наделала?! Неужели же ты совершенно бессердечна?! Ну зачем тебе надо было сейчас вот так взять и разрушить… растоптать… наш такой хрупкий мир… едва-едва установившийся… Почему тебе всегда обязательно нужно вклиниться между нами?! Ты как будто начисто лишена любой морали, только раздор и разор приносишь нам! Как тебя совесть не мучает?!» – «А тебя совесть не мучает? – спокойным стальным тоном ответила мать. – Свалить свои обязанности на ребенка – это нормально? Малолетнего мальчика вместо выходных, когда он должен сил для учебы набираться, заставлять ишачить, чтобы деньги и еду в дом приносить, пока ленивая мамаша на диване жирным брюхом вверх валяется? Монаха из здорового красивого парня лепить – будущего придурка, на которого все будут пальцем показывать, – это тоже нормально? А я, значит, только раздор приношу вам? Особенно когда ты в подоле мне принесла и на пороге рыдала, – забыла уже? Или когда годы жизни потратила, воспитывая твоего сына, пока ты неизвестно где шлындала? Но ведь тебе же наплевать на всех, кроме себя, – лишь бы не шевельнуться лишний раз, а другие пусть надрываются! Мать родную из дома выгнала в конуру, как собаку, теперь ребенку – беззащитному, неопытному – на шею села и ноги свесила! И ты мне еще о совести смеешь говорить, бесстыжая?!» Стася тихо нажала на кнопку отбоя. Казалось, что сердце вот прямо сейчас наконец разорвется.

«Я предполагал, что так случится, – сказал ей на следующий день отец Матвей. – Слишком уж хорошо началось… Но враг человеческий не дремлет и действует через людей, а мы слишком слабы, чтобы достойно противостоять. Не унывайте, матушка Стефания. – Он улыбнулся и заговорил со смешным грузинским акцентом: – “Я тыбэ адын умный вэщь скажу, только ты не абыжайся…” В смысле, не обижайтесь на Христа, Он не виноват, что мы здесь такие звери. А Илья наш вернется. Может быть, не так скоро, как вы хотите, но вернется обязательно. К вам – так уж точно. Потому что сердце его – сбитое с толку, измученное – однажды раскрылось в вашу сторону, и оно запомнит, как это было прекрасно, и позовет назад. “И увидел Он, что это хорошо”^[38], – помните? А к нам… Тоже вполне допускаю. Кто стоял рядом с алтарем, когда туда сходил Святой Дух и прелагал вино и хлеб в Кровь и Плоть Христову, тот у Христа навсегда под особым приглядом. Обычно те, даже если и отпадут надолго, хоть на смертном одре да каются… Главное, сами старайтесь не отпадать… Уж очень далеко не уходите. Чем дальше уйдете, тем трудней и болезненней будет дорога назад».