Книга Только нет зеленых чернил, страница 85 – Наталья Веселова

Парень торопился вернуться в любимый молодежный спортивный лагерь на берегу бирюзового озера в сосновой роще под Выборгом – дорогой и комфортный, для детей работников образования и культуры, куда с удовольствием ездил на две смены каждое лето, ни минуты не задумываясь о том, каких титанических усилий стоит его матери покупать проклятые путевки в этот солнечный парадиз для белых людей.

Стася закрыла глаза, привалившись виском к прохладному стеклу. К уколам со стороны сына она уже привыкла, постепенно научившись в какой-то степени держать удар. Полностью избежать влияния бабушки даже на расстоянии семисот километров не удалось – для этого ее действительно потребовалось бы пристрелить, – и оно неизбежно дало свои гнилые плоды: сын относился к матери с небрежной грубостью, оказывал послушание, только если было что терять или чего ждать, открыто смеялся над ее «художеством»: «Сильна ты, мать: других учишь тому, чего сама не умеешь!» – очевидно радовался, когда видел, что глаза матери наполняются слезами. Впрочем, это не мешало Илюше проявлять почти животную ревность к любому мужчине, даже случайно оказавшемуся рядом с нелюбимой мамой. Однажды он повел подозрительно грамотную – по всей видимости, вдохновленную из Москвы – атаку на Стасиного коллегу по школе, с которым у нее завязался было вполне приличный, интеллигентный роман с прицелом на будущее, – и бесконечными хамским выпадами, отвратительными намеками и жестокими замечаниями добился того, что обиженный мужчина сначала перестал заходить к ним в дом, а потом и вовсе заявил Стасе, что ее взрослеющий сын – слишком большая проблема, решать которую он не готов… То ли Илья хотел инстинктивно, как любой детеныш самку-мать, сохранить ее для себя целиком и питаться молоком бесконечно, что где-то даже простительно для такого травмированного ребенка, то ли непременно – и очень по-взрослому – желал видеть мать именно глубоко и безнадежно несчастной в отместку за предательский увоз из родной Москвы. Она не пыталась окончательно разрешать эту страшную дилемму для себя, боясь случайно докопаться до правды и умереть от горя.

Год назад их маленькую семью вдруг осветила яркая искра надежды. Измучившись разладом в отношениях с таким родным и таким далеким Илюшей, в результате которого как на дрожжах подрастал разлад более страшный – внутренний, необратимый, Стася, мечась в поисках чего-то более действенного, чем «лучики добра», щедро поступавшие от знакомых дам в любимой соцсети, решилась по дороге домой завернуть в небольшую, на вид непритязательную церковь, чей простенький синий куполок робко выглядывал из пышных кружев жирной королевской сирени. Стасю с первого взгляда поразило внушительное количество достаточно молодых и модно одетых верующих на службе – оказалось, что она все эти годы находилась в нелепой власти отжившего свое стереотипа – дескать, в церквях толпятся злые полуграмотные старухи в черных платках. Длинная разнополая и разновозрастная очередь стояла и к не участвовавшему в богослужении священнику – вероятно, на исповедь. Стася воровато выдернула из сумки шелковый шарфик, накинула его на голову и спросила, как в поликлинике: «Кто последний?»

Забавно, но именно с легкой руки матери они окрестились все втроем – много лет назад, испепеляюще знойным подмосковным летом, когда деревья загорались от жара сами собой, а Илюше было месяцев десять. Он тогда едва выкарабкался из затяжной непонятной болезни, накатывавшей волнами, как болотная малярия, – и даже бабушка его испугалась не на шутку. Кто-то подсказал ей на даче, что во избежание дальнейших болезней младенца стоит побыстрей окрестить, что она и вознамерилась сделать в ближайшее воскресенье, заявив, что станет, разумеется, своему внуку крестной. «Где это видано, чтобы крестная некрещеная была?» – резонно удивился священник, и бабушка немедленно покрестилась с первой партией новокрещаемых. Со второй крестили уже младенца мужеска пола Илию и, само собой разумеется, его сбитую с толку неожиданным новым восхитительным именем Стефания^[35] «матерь», над которой вдобавок прочли и какую-то особую, очистительную – после родов – молитву.