Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
— Поймали гада… Весь командный состав там и политруки… Не говорю уж про особистов… Нет, ты только послушай, что говорит, паскуда… Допрашивать дядю Валю не было нужды. Он говорил сам, один, без единой нотки мольбы или страха, незнакомым презрительно-металлическим тоном: — …знал я, что не доживу до того дня, когда немцы вас всех в Ленинграде вдоль Невского за яйца перевешают. Мечтал только побольше коммуняк подлых успеть в ад спровадить – не вышло. Жаль. Мало заплатил вам за ласку вашу отеческую. За мать с отцом, за тринадцать братьев, за сестру, за племяшей и племяшек моих. За всю ту кровь, что вы пролили. За всех невинных, которых голодом уморили. За мою вымершую деревню. За мой опустевший полуостров. За мою погубленную страну. За рабочий класс, которому вы голову задурили и сначала палачом сделали, потом обобрали и на цепь посадили. Но ладно, хватит и того, что успел. И тем горжусь. Когда склад взорвал – целый день ваши самолеты не летали. А потом четыре штуки их немцам на растерзание отдал, чтоб ни разу не выстрелили. Медсанбат вот только оприходовать не успел: все ждал, когда ночью побольше ваших летунов-недотеп там окажется, чтоб всех чохом… Ненавижу вас. Всех до одного ненавижу. От маршала до последней санитарки. За тупость вашу, за собачий страх и покорность… Ну ничего, недолго вам осталось – немцы-то в разум входят и в силу, полетит еще Усатый из Кремля вверх торма… – На этом месте торжественная речь обличителя прервалась деревянным грохотом: вероятно, из-под вдохновенного оратора вышибли стул; дальше слышалось только особое, не звериное, а именно мужское остервенелое рычание, тупые звуки ударов и редкие стоны – били сапогами, долго и сосредоточенно, намеренно калеча. Валерка тихо отошла от двери, шагнула к покрытому линялой тряпкой столу: — Тебе перевязка. Гимнастерку снимай, – строго сказала она. Когда Валентина, совершенно растерзанного предварительным правосудием, давно лишившегося последнего сознания, но исторгающего изо рта густую черную кровь, под руки проволокли через канцелярскую каморку, она все еще не закончила перевязывать – наматывала и наматывала четкими автоматическими движениями бесконечный бинт на руку бледного молчаливого ефрейтора; белая повязка была уже непропорционально огромной, и с каждым витком становилась все толще и толще… Через несколько дней опять начались тяжелые воздушные бои, дважды серьезно обстреляли многострадальный аэродром – в лазарете было не присесть и на минуту. Врач и хирургические сестры теряли сознание у стола, фельдшеры не успевали управляться с сортировкой и отправкой раненых в Ленинград, санитары сбивались с ног и напоминали осоловелые машины. Несколько раз Валерка засыпала так: склонившись над носилками с очередным раненым, автоматически проверяла повязку или жгут, при очевидном переломе ловко меняла или накладывала шину, бестрепетно колола морфий с сульфаниламидом – и если парень не кричал и не метался, то могла не заметить, как голова ее падала рядом с его – и наступала тьма. Многие ребята понимали, что с ней, и могли проявить единственную возможную в данную минуту мужскую заботу о серой от усталости почти наголо бритой девчонке, без памяти заснувшей на месте и скрюченной рядом на полу: не звать ее, не толкать и вообще не шевелиться, пока не подойдут дюжие санитары. Так она отрывала то три, то пять, то одну, но драгоценную минуту забытья в кровавом чистилище прифронтового батальонного лазарета… А когда это все наконец поутихло – казалось, прошла вечность, – то удалось добраться до землянки, упасть на нары и провалиться в черный морок сна часов на десять, не снимая много раз промокшей от всего, что бывает жидкого в лазарете, высохшей и снова промокшей амуниции. Скорей всего, про Валерку просто забыли не менее измочаленные взрослые медики, – но после пробуждения все, что было до, уже не считалось. |