Книга Ненужная княгиня 1, страница 130 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Я не знала, что именно было на том перстне. Лишь заметила отблеск. А вот турецкий офицер, по всей видимости, хорошо разглядел. Потому что отшатнулся и сдавленно охнул. Его глаза расширились, на лице отразился шок, затем узнавание, животный страх и вдруг — подобострастное, мгновенное уважение.

Что он увидел? Вензель самого Бенкендорфа? Или то самое «Око Провидения» — всевидящий глаз в треугольнике, окружённый лучезарным сиянием? Символ, который мог значить только одно: перед тобой — прямое орудие воли монарха. Живой инструмент высшей власти.

— Любая задержка, — голос Станислава вновь стал ровным, почти бесцветным и оттого ещё более жутким, — помешает работе, которую я выполняю в интересах обеих империй.

Он замолчал, давая этим словам просочиться в сознание ошеломлённого турка. Убедился в нужной реакции и продолжил:

— Хочешь, чтобы твоё имя упомянули в депеше в Стамбул, — последнее слово мягко, но очень отчётливо выделил, — как человека, который... помогал нашим общим недругам?

Бим-баши явно не знал, что делать. Его рука всё ещё лежала на рукояти ятагана, но пальцы разжались, кадык болезненно дёрнулся.

Что он сейчас ощущал? Наверняка адскую смесь: страх разоблачения, жадность (взятка уже в кармане!), животный ужас маленького человека, попавшего в жернова большой политики, и ледяной расчёт — как спасти свою шкуру?

В тот момент ему было сложнее, чем мне. Я даже ему посочувствовала.

— Княгинюшка, — позвала Груня из глубины каюты.

— Тише ты! — шикнула я, не оборачиваясь.

Тут, можно сказать, решается судьба всей империи. То есть моя, но от этого не менее важная!

Я почти физически ощутила, как атмосфера на палубе накаляется до предела. Зажмурилась, не в силах смотреть, и взмолилась: пожалуйста, Боже, пусть минует меня чаша сия...

— Гхм... — тишину разорвало вежливое покашливание нашего капитана. — Господа османские моряки, вижу, работа у вас пыльная. В такую-то жару. Не желаете ли освежиться? Уважение между моряками — святое дело.

Он говорил громко, на таком же ломаном итальянском, что и бим-баши, но без тени подобострастия или заносчивости.

От удивления я открыла глаза и увидела, как капитан сделал знак боцману. Тот исчез и через минуту вернулся, волоча небольшой, но увесистый ящик. Вслед за ящиком внесли холщовый мешок, и по палубе разлился узнаваемый аромат — кофе.

Бим-баши заглянул в ящик, затем в мешок и заметно расслабился. Но тут же опомнился и сурово сдвинул брови.

— Документы в порядке! — рявкнул он, явно пытаясь сохранить остатки гордыни. — Но впредь не затягивайте с предъявлением! Не все такие понимающие, как я!

Он кивнул своим солдатам, и те, уже без всякой агрессии, почти деловито подхватили ящик и мешок. Лица у них просветлели. Писарь с дощечкой почтительно кланялся.

— Благополучного плавания, — последнее, что я услышала от бим-баши перед тем, как он спустился в свою фелуку.

Я выждала ещё какое-то время, надеясь, что Станислав меня позовёт. Но он по-прежнему стоял на палубе, неподвижный и прямой, словно статуя. Так что я вышла сама.

Трап к этому времени уже убрали, а фелука превратилась в силуэт на горизонте. Команда брига тоже вернулась к работе, будто ничего не случилось.

Я тихо приблизилась и встала рядом с Мещерским.

К моему удивлению, он смотрел не на фелуку, а куда-то за горизонт, в точку, известную только ему. Солнце высветлило его профиль, подчёркивая усталость в уголках плотно сжатых губ и сгустившиеся тени под глазами.