Книга Наследие графского рода, страница 105 – Таисия Тишь

— Нужно будет спросить у Берга, — наконец хрипло заключил Володя. — Когда-нибудь, не сейчас. Сейчас… сейчас у нас есть другие сражения. И одна общая цель, чтобы Мари и Павлик были в безопасности.

Он глубоко вздохнул, переводя взгляд с тетради на папку с рисунками сестры.

Дальше они наткнулись на шкатулку. Небольшую, деревянную, с потёртой бархатной обивкой внутри. Ольга открыла её. Там лежало несколько ювелирных безделушек: скромные серьги, кольцо с крошечным аметистом и одна брошь. Небольшая, из посеребрённого металла, тонкой работы, в виде птички с длинным клювом и распахнутыми крылышками, замершая в полёте.

— Колибри, — прошептала Ольга, поднимая брошь к свету. — Какая тонкая работа. Она будто живая.

Владимир посмотрел и почувствовал, как по спине пробежал холодок узнавания.

— Это… мамина. Она её почти не носила. Говорила, что слишком хрупкая, боится потерять. Папа подарил ей на первую их встречу. Где-то за границей купил. — Он взял брошь из рук Ольги. Холодный металл быстро согрелся в его ладони. — Она говорила, что колибри была для неё символом радости и лёгкости, символом жизни, которую нельзя удержать, за которой можно только наблюдать. А я где-то читал, что при всей своей хрупкости это одна из самых отважных птиц. Доверяет только чутью и скорости. Хрупкая, но бесстрашная.

Володя смотрел на птичку, потом на Ольгу. На её склонённую голову, на сосредоточенные, внимательные глаза и подавшиеся вперёд хрупкие плечи, на усталость, которую она уже не прятала. И решение пришло само, простое и неоспоримое.

— Возьми, — сказал он, протягивая брошь.

Она резко подняла на него глаза, удивлённая.

— Владимир, я не могу. Это память о вашей матери.

— Именно поэтому, — настаивал он, всё так же держа брошь в раскрытой ладони. Жест был неуклюжим, слишком откровенным, но назад пути не было. — Она лежала в шкатулке двадцать лет. Мама была бы рада, если бы… если бы птичка снова увидела свет. На ком-то, кто… — Он запнулся, подбирая слова. — Кто не боится хрупких вещей. И кто понимает, что жизнь всё-таки можно защитить. Хрупкая, но бесстрашная. Как она и как вы.

Ольга смотрела то на брошь, то на его лицо. Недолгое молчание повисло в пыльном воздухе. Потом она медленно, словно опасаясь, что спугнёт птицу, взяла брошь. Её пальцы коснулись его ладони — лёгкое, быстрое прикосновение.

— Хрупкая, но бесстрашная, — повторила она тихо, и в её голосе прозвучала какая-то новая, тёплая нота. — Хороший символ. Особенно для наших дней. — Она приколола брошь к воротнику блузы. Серебристая птичка замерла у её ключицы, тонкая и живая. — Спасибо. Я буду беречь.

Владимир кивнул, чувствуя неловкость и странное облегчение. Чтобы разрядить ситуацию, он потянулся к следующей папке, большой, плоской, из-под чертежей. Открыл.

Их взорам предстали акварели. Десятки, если не сотни. Небрежно набросанные карандашные зарисовки на полях, тщательно выписанные этюды. Закаты над Невой, багряные и золотые. Деревенские пейзажи с хорошо знакомыми Володе окрестностями их старой дачи: поле, лесная опушка, старый покосившийся мостик. Дети, играющие в саду; он узнавал себя, Юру, Мари в гуще деревенских ребятишек.

— Мари, — прошептал Володя. — Она всегда рисовала. Говорила, что иначе мир «расползается». Папа смеялся, называл это «баловством». А она… она просто видела так.