Книга Наследие графского рода, страница 104 – Таисия Тишь

Володя не ответил. Он сжал тетрадь в руках, чувствуя, как в груди что-то болезненно перестраивается. Чёткий и одномерный образ отца, строгого, справедливого, надёжного инженера, дал трещину. Из неё выглянул другой человек: романтичный, нежный, умевший выразить словами то, что в быту всегда оставалось недосказанным.

— Он писал маме такие стихи… — тихо сказал Володя, больше самому себе, листая страницы. — Он её любил, по-настоящему. Я это всегда чувствовал, но никогда не видел так… явно.

Он закрыл тетрадь.

— И тем непостижимее было понять, как человек, который так любил жену и дом, смог открыть ворота для гибели собственной дочери. «Устроил её судьбу под покровительством Александра Петровича». Так это называлось в бумагах Берга. Он подписал, он согласился.

Володя посмотрел на Ольгу, и в его глазах стояла не ярость, а мучительная, неразрешимая растерянность.

— Я не могу это соединить в голове. Любящий муж и отец, пишущий жене: «Где ты — моя царица…» И отец, который в 1915 году обрекает собственную дочь на насилие и заточение. Что это было? Слепота? Он не хотел видеть? Или… его к этому принудили? Чем-то таким, что оказалось сильнее его любви и отцовского долга?

Он снова взглянул на тетрадь, будто ища в ней ответ.

— В шестнадцатом его мобилизовали. Инженер-путеец, они были нарасхват. Он уехал на фронт, а Мари уже была в той ловушке. Может, он думал, что под «крылом» Безрукова она хоть выживет в голодном городе? Но он же не мог не понимать, что это за «крыло». Александр Петрович был гением давления и манипуляций. Что, если отец оказался в тисках сделки? Моя безопасность на фронте, потому что Безруков мог влиять на назначения и «несчастные случаи». Отцовская карьера и репутация, потому что одного слова Александра хватило бы, чтобы обвинить отца в саботаже или спекуляциях. И наконец, угроза вообще лишиться доступа к Мари, если он взбунтуется. Чудовищный выбор, который ломает любого.

— Мы редко знаем, какой ценой оплачены чужие компромиссы, — едва слышно проговорила Ольга. Её голос был лишён осуждения, лишь констатировал горький факт. — Особенно в такое время. Возможно, он верил в ту красивую ложь, которую ему подали. А может, боялся, что сопротивление сделает только хуже и Мари, и вам всем. Страх не оправдывает. Но он… объясняет.

— Но стихи… — Володя потряс тетрадью, и голос его сорвался. — В них нет ни капли страха или расчёта. Только нежность. Только свет. Как можно носить в себе и то, и другое? Как можно быть источником любви для одних и соучастником в разрушении жизни для другой? Разве что… если тебя самого сломали пополам.

Он замолчал, снял очки, положив их рядом, а тетрадь в ящик не с хламом, а с тем, что нужно сохранить. Этот вопрос теперь будет грызть его изнутри, но он хотя бы обрёл форму. Это была уже не только их семейная история. Вокруг все ломались так же, как сухие ветки. Настали такие времена, что даже любовь и порядочность не спасали от подлости, страха и чужой воли.

Ольга молча наблюдала за ним. Она не предлагала пустых утешений. Её присутствие, её готовность принять эту горечь были единственной опорой в тот момент. Она понимала, что некоторые раны не заживают, их просто приходится нести дальше, стараясь не дать им отравить то, что ещё можно спасти.