Книга Наследие графского рода, страница 102 – Таисия Тишь

Володя сделал паузу, давая словам впитаться, увидев, как дрогнули её веки.

— И тогда Юра повернётся к вам спиной. Навсегда. Не из ненависти. Из… пустоты. Из понимания, что там, где должна быть мать, стоит лишь холодная, красивая тень, которая предпочла свою правду его счастью. И это, Анна Артемьевна, ваш истинный страх, не так ли? Не разоблачение, не бедность. А то, что вас по итогу вычеркнут. Как вычеркнули из своей жизни Петра. Как может вычеркнуть Юрий.

Анна отшатнулась, будто он ударил её физически. В её стальных глазах что-то надломилось, затрещало, но не провалилось. Нет. Вместо раскаяния там вспыхнула старая, отчаянная злоба, направленная на него, на мир, на несправедливость того, что её заставляют выбирать.

— Вы… наглец, — выдохнула она с ледяным презрением. — Вы пришли сюда отнять у меня последнее — моего сына. Натравить его на меня вашими грязными сказками.

Володя смотрел на неё, и гнев в нём внезапно улёгся, сменившись холодной, почти научной ясностью. Она не изменится. Не сейчас. Может быть, никогда. Её правда была её крепостью, и Анна будет защищать её до конца, даже если крепость эта стоит на костях чужих судеб.

— Я никого не натравливаю, — сказал он тихо. — Я лишь сообщаю факты. Мы организуем встречу в Воронеже. С Юрием. Вы хотели говорить только с ним? Поговорите. Если хотите ещё раз плюнуть ему в душу, сделайте это, глядя ему в глаза. Ваше решение и ваше право. Если предпочтёте не приезжать… что ж. Вы сделали свой выбор. Ещё в 1914-м.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь, хлопнув тяжёлой дверью. На улице, в холодном воздухе, Володя сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в руках. Не от страха. От отвращения. И от понимания.

Она не предупредит Мари. Не подготовит её. Мысль была ясной и тяжёлой. Значит, это придётся сделать ему. Во время того звонка. Юра должен знать, с кем имеет дело, прежде чем пускать её к Мари.

Володя посмотрел через улицу на освещённое окно своего родного дома. В его свете мелькнула Олина тень, живая, занятая делом. И от одного этого в груди становилось теплее, будто дом, почти уже чужой, снова отзывался ему чем-то живым. После ледяного дома напротив, после Анны, его тянуло туда, как в холод тянет к огню.

Воздух в опустевшем доме Ершовых был густым, словно спрессованным временем. Пыль танцевала в косых лучах послеобеденного солнца, пробивавшихся сквозь немытые стёкла. Владимир стоял посреди гостиной, ощущая себя чужим в собственном прошлом. Справа громоздились заранее приготовленные им ящики с книгами, какой-то одеждой, слева лежала хаотичная груда того, что предстояло разобрать: старый фарфор, потрёпанные альбомы, коробки с безделушками.

— Ты уверена, что хочешь в этом участвовать? — спросил он, не оборачиваясь. — Это будет не самая приятная археология.

Оля уже сняла форменную куртку и закатала рукава простой белой блузы. Двигалась она точно, без суеты, легко и чётко. Володя невольно задержал взгляд на её запястьях и тонких пальцах, на том, как она достаёт из коробки альбом, и тут же заставил себя вернуться к делу.

— Если бы я боялась неприятных раскопок, я бы не связывалась с медициной. А я люблю их, — ответила она спокойно. — Давай начнём с того, что явно не нужно. Это проще.