Книга Золотое проклятье, страница 129 – Мэри Уэбб

Что я слышала на самом деле, мне по сию пору неведомо. Может быть, у меня, как сказал пастор, от воспоминаний разыгралось воображение. Не знаю. В моей фантазии или на самом деле, но я слышала пение очень ясно, многоголосное, стройное, искусное пение, где каждая нота чиста и голоса красиво переплетаются; только доносилось оно откуда-то издалека.

— Помнишь тот вечер, Сарн, когда по дороге из Лаллингфорда ты увидел меня в розовом свете? А тот день, когда мы с тобой нашли в роще гнездо синицы с четырнадцатью птенчиками и ты столько же раз целовал меня – за каждого птенчика полагался отдельный поцелуй?

Гедеон не шелохнулся и не издал ни звука.

— А когда я сбежала с фермы и Пру впустила меня, помнишь, как вот здесь, на этой самой кухне ты сказал: «Дай я тебя расцелую!» А еще говорил, ну помнишь, в молочне, что я вся будто из меда и молока. А в тот вечер у Каллардов, помнишь, когда я держала на руках их малыша, пока мистер Каллард учил детей, что травить быков нехорошо, дедушка Каллард вдруг возьми да скажи: «Кроме нашего, у нее на руках вижу еще одного. Знать, скоро родит!» Помнишь? А танцы под музыку свистунов на празднике урожая… помнишь, как мы с тобой танцевали тогда?

При последнем упоминании лицо Гедеона задергалось. Зачем она напомнила брату про тот злосчастный день, удивилась я. И поняла, что Джансис напрочь забыла, почему Гедеон от нее отвернулся. Она знала только одно: он ее разлюбил, по какой причине – не важно.

— А когда отец отправился искать седьмого ребенка, и ты пришел ко мне, и нам было так хорошо вдвоем, помнишь? О боже! И в то утро, когда отец свалился как снег на голову, ты все повторял: «Потерпи пять деньков, моя девочка!» А я отвечала: «Храни тебя Бог!» И с тех пор посейчас я ни разу тебя не видела, Сарн!

Гедеон сидел неподвижный и безучастный. Тогда она положила ладонь ему на руку и спросила:

— Ты помнишь, Сарн?

— Помню, – равнодушно промолвил он. – Но это было давно. Все в прошлом.

— Все? А ребенок? Он же не в прошлом, Сарн! Наше с тобой дитя.

Она подняла младенца, словно собиралась опустить его на колени брату, но тот отпихнул его от себя.

— Мальчик! – сказала Джансис. – Не девочка – не станет тебе обузой. Немного подрастет, и сможет пасти свиней, а вскорости и за плугом ходить. Увидишь, он будет хорошим сыном, будет во всем тебе помогать. Будет усердно собирать, а не расточать^[59], не то что его дед!

Бедный младенец забеспокоился, словно от груза ее обещаний.

Гедеон посмотрел на него – как будто внезапно прозрел, когда услыхал о своей главной цели в жизни, хотя до той минуты ребенок был для него невидимкой, – и с коротким злым смехом сказал:

— Вот это? Вот это будет мне помогать? Ну спасибо! Даже если и выживет, что, по-моему, вряд ли, на кой ляд мне такой заморыш! Он сможет разве только из угла в угол слоняться да кашу размазывать по лицу.

И словно догадавшись, что его признали негодным, малютка громко заплакал. Гедеон с досадой оттолкнул стол и прошел к задней кухонной двери, которая вела в огород. На пороге он обернулся.

— Шла бы ты лучше назад, откуда пришла. Вам обоим не место здесь, ни тебе, ни этому твоему… – И вышел, хлопнув дверью.