Онлайн книга «Золотое проклятье»
|
— Ни своего уголка возле печки, ни чашечки чая, – грустно дополнила она. – Не думаю, Сарн, что мне там уж очень понравится. Но Гедеон, по-прежнему стоя посреди комнаты и разговаривая с ней громким голосом, как с глухой, оставил за собой последнее слово: — Согласись, мать: жива ты или мертва – тебе все одно! С тем и ушел, но после стал каждый вечер наведываться к маме и вести с ней подобные беседы, к моему большому огорчению. И хотя он, возможно, просто шутил, желая ее ободрить, и хотя люди вообще не особенно выбирают слова, когда говорят с больными, мне все же казалось, что не следует так шутить со старой больной женщиной. Наконец однажды вечером, в конце марта, когда дни стояли сырые, промозглые и у мамы опять разыгрался ее ревматизм, а он снова завел свою песню с неизменной концовкой: «Жива ты или мертва – тебе все одно», она впервые ответила: — Пожалуй, ты прав, Сарн. Брат вроде бы успокоился, перестал заходить к ней, и у мамы точно гора с плеч свалилась, до того он ее запугал (мамин страх не укрылся даже от Тивви). В апреле я начала думать, что наша жизнь понемногу налаживается. Мама повеселела, хотя была еще очень слаба. Я перестала тревожиться за нее, и у меня сразу прибавилось сил для работы. Мама нисколько не возражала оставаться на попечении Тивви. Мы с братом трудились, не жалея себя; одежда болталась на мне, как на вешалке, но я не думала о таких пустяках. Гедеон еще пахал, а я уже засевала пшеницей большое поле и радовалась свежести утра, и фиолетовым теням на влажной земле, и солнцу, которое выкатывалось из-за леса на небосклон, и озеру, которое лежало внизу, словно голубое растрескавшееся стекло, озаренное каким-то неведомым, из глубины шедшим светом. Иногда все небо было залито такой же прозрачной голубизной, и в ней висели жаворонки; а иногда большие белые пушистые облака, точно кудели тщательно вымытой и вычесанной шерсти, цеплялись за верхушки деревьев, покрытых светло-зеленой дымкой. Яркие цвета наводили меня на мысли о цветном ткачестве: должно быть, Кестер уже почти овладел им. С Рождества от него не было никаких вестей – ни о здоровье, ни об успехах, – но в душе я знала, что с ним все хорошо. На Рождество кучер почтовой силвертонской кареты оставил для меня в «Кружке сидра» маленький пакет, и, вернувшись к себе на чердак, я обнаружила внутри образчик двуцветного ткачества и письмо. Лондон Рождество Дорогая Пру Сарн! Шлю тебе свои наилучшие пожелания. Как видно по вложенному образцу, я уже освоил двуцветное ткачество. Здешние женщины не хороши собой, все какие-то жалкие бледные пигалицы, в основном белобрысые, ни одной черноокой, с чарующим взором. Недавно я оказался на званом обеде в доме старшего мастера гильдии ткачей, и рядом со мной сидела девица – она пожалела ткани на лиф, но не пожалела румян. А мне вспоминалась темная комната в каменном доме, и лицо Кампердина у дальней стены, и фигура той женщины, что принесла себя в жертву из любви к ближнему и переступила через свой девичий стыд, но все же была прекрасна, как фея яблоневого цвета, и зажгла в сердце одного молодого человека огонь, который очень трудно будет потушить. На сем веселого Рождества и счастливого Нового года! Кестер Вудсивс Должна признаться, что к апрелю письмо истрепалось так, словно его погрызли мыши. |