Книга Золотое проклятье, страница 123 – Мэри Уэбб

— Он тверд, – не обращая на него внимания, зато не спуская глаз с Гедеона, продолжала Тивви, – тверд и несгибаем, горд и гневлив и не терпит возражений, но знает толк в любви – да, он горяч, он не примет отказа от той, которую полюбил. Вот каков мой мужчина! Такому мужчине Тиввирия^[57], дочь Секстона, стала бы доброй и верной женой, сберегала бы каждый грош, каждую крошку и каплю, лишь бы исполнилось его желание разбогатеть.

— Да вы любого юриста за пояс заткнете своим красноречием, мисс! – восхитился гость. – И если не добьетесь своего, то пусть меня заспиртуют в банке, как головастика!

Но Гедеон даже не взглянул на Тивви, сидел и мрачно молчал, пока она не ушла спать. Тогда он снова спросил:

— Значит, она проживет еще много лет – будет болеть, но скрипеть помаленьку?

— Да, именно так! Говорят же: скрипучее дерево два века живет. Только все время следите за пульсом. Тут кроется главная опасность. Пульс должен быть ровный и сильный. Если станет слабеть, она может тихо угаснуть – не успеете и глазом моргнуть. Поддерживайте у нее нормальный пульс, и ваша старушка будет весела, как птичка.

Мы еще немного поболтали. Потом Гедеон сказал, что перед сном хочет проведать скотину.

— Длиннорогая корова занемогла. Жар у нее, всю трясет. Иногда кажется, сердце выпрыгнет. Дать ей, что ли, настой наперстянки? Поможет?

— Должно помочь. Наперстянка быстро снизит частоту пульса. Но дозу надо подбирать осторожно. Корова молодая?

— Четвертый год пошел.

— Тогда много не давайте. Чем старше организм, тем неприятнее могут быть последствия.

Фельдшер уже отправился в постель, когда Гедеон возвратился из хлева, тяжело сел на скамью и упавшим голосом сказал:

— Помрет она.

— Длиннорогая? Неужто?

— Да. Похоже, старый черт и вправду проклял меня.

— Брось, это все из-за холода. Ну и Тивви недоглядела, а мне везде не поспеть, каждый день пашем.

— Еще и мать висит на шее, – прибавил он. – Раньше хоть немного да помогала, а теперь от нее никакого проку. Наоборот, только обуза! С ней нам не вылезти из нищеты.

— Дай-то бог, она не узнает про твои мысли!

Но на другой день, когда я принесла маме ужин, Гедеон уже стоял посреди ее комнаты.

— Ну что, мать, все хвораешь? – гаркнул он во весь голос.

Мама сжалась, точно испуганная мышка, и с виноватой улыбкой ответила:

— Да вот занедужила, Сарн.

— Печалишься, поди, что ничем не можешь помочь своим детям?

— Печалюсь, Сарн, а то как же! Дай срок, потеплеет, буду ходить за наседками… за всей твоей птицей, надеюсь. И за утками, и за отказными ягнятами тоже.

— Свиней, значит, побоку?

— Свиней?.. Пусть бы Тим пас, пока я хвораю, а? Там внизу, у воды, все косточки ноют от сырости.

— Слишком накладно кормить его каждый день, он вон какой уже вымахал!

— Твоя правда, Сарн, но я постараюсь скорее поправиться.

— Я чаю, жизнь не в радость, когда все время болеешь.

— Да, бывает, тоска одолеет, а после вроде опять ничего, можно еще и пожить.

— Разве это жизнь? То кости, то кашель, то грусть-тоска – поневоле захочешь скорей перебраться в лучший мир, верно я говорю?

— Коли Господу будет угодно забрать меня в лучший мир, я не стану роптать, но и торопиться туда не хочу – жизнь-то я знаю, и плохую жизнь тоже, а каково оно там, в лучшем мире, не знаю.

— Нет, знаешь: там нет ни кашля, ни ломоты в костях, ни тоски.