Книга Демоны Олимпа: Мой дорогой злодей, страница 81 – Валентина Зайцева

Глеб смеривает меня тяжелым, непроницаемым взглядом, продолжая вальяжно сидеть на стуле. Слишком выше всего этого. Слишком скучающий.

— И вы реально думаете, что я доверю вам трем признание в чем-то, на чем меня еще не поймали? Я похож на идиота?

— Дверь там, — спокойно указываю я рукой. — Но мы здесь собираем секреты, а не треплемся о них на каждом углу.

Его закатывание глаз длится целую вечность.

— Ну ладно, — выдавливает он с коротким смешком, демонстрируя, насколько ему «важно» происходящее. — Я как-то сказал своей матери, чтобы она покончила с собой.

Карина фыркает: — Ой, да ладно тебе.

Глеб переводит взгляд с девчонок на меня. В его глазах вспыхивает нечто странное — будто он принимает решение, стоит ли скрывать правду.

— Знаете, как родители любят говорить, что у них нет любимчиков? — чеканит он, не сводя с меня глаз. Я молча киваю, и он продолжат: — Так вот, мои предки никогда таким альтруизмом не страдали. Отец всегда обожал меня. Первенец, гордость семьи и вся эта хрень. Он таскал меня по всем мероприятиям, знакомил с нужными людьми, устраивал в лучшие секции. А Сергея будто и не существовало. Ровно до того момента, пока меня не арестовали. — На его губах появляется ядовитая, саркастичная ухмылка. — Зато мать? Она дышала только Сергеем. Он был её священным, нетронутым младенцем. Когда заболевал я, за мной ухаживали прислуга и сиделки. Когда заболевал Сергей, мать сидела у его кровати днями, выхаживая его, словно настал конец света. Меня от этого тошнило.

— И что, ты просто сгоряча ляпнул ей гадость? — Тая брезгливо морщит носик. — Слабовато для твоей «темной стороны».

— Ты ничего не понимаешь, — его темные бровям сдвигаются к переносице, а голос становится глухим и мрачным. — Я не знаю, что тебе рассказывал Сергей, но у нашей матери огромный букет диагнозов. Тяжелейшее депрессивное расстройство. В какие-то дни она функционирует нормально, а в какие-то — превращается в овощ. Не выходит из комнаты, не ест, не разговаривает. Однажды она не произнесла ни слова сорок семь дней подряд. Похудела так, что ее капельницами в больнице откачивали.

Глеб делает глубокий вдох, его плечи напрягаются. Я с удивлением понимаю, что онникогда никому об этом не рассказывал. В воздухе повисает тяжелая, давящая тишина.

— Суть в том, что она невероятно нестабильна и хрупка. Так что да, я сказал ей гадость, — он выплевывает это слово с такой желчью, будто хочет дать Тае пощечину. — Я сказал ей, что без нее этот мир станет только лучше. А через пару часов мы всей семьей сидели в приемном покое, пока ей промывали желудок. Двадцать шесть таблеток сильного успокоительного.

Я уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова, разглядывая его застывшее, каменное лицо.

— Зачем? — мой шокированный шепот звучит слишком резко в этой звенящей тишине.

— А есть разница? — Глеб резко поворачивается ко мне, и его лицевая маска спадает, уступая место чистой, уродливой ярости. — Или смысл вашего дурацкого ритуала в том, чтобы вывалить свои грехи и потом искать им оправдания? Мол, «это была ошибка», «я был не в себе»? Нахрен это. Я сказал матери умереть, прекрасно понимая, что она может это сделать. Никакие красивее слова это не отмоют. Я принимаю дерьмо, которое совершил. — Он с силой проводит ладонью по волосам, желваки на челюсти перекатываются. — Мы закончили или как?