Книга Демоны Олимпа: Мой дорогой злодей, страница 42 – Валентина Зайцева

— Довольна теперь? — рычу я, даже не думая останавливаться, чтобы выслушать её ответ.

Я вылетаю с террасы тем же путём, каким пришёл — мимо ошеломленной пожилой пары и через боковую калитку. Плотно прижавшись спиной к холодной каменной стене здания, я выжидаю, пока охранники проедут мимо на своём разряженном гольф-каре.

Едва гул мотора затихает, я выбираюсь из клумбы прямо на тротуар. Сжав кулак, я со всей силы прижимаю его к животу, пытаясь перевести дыхание и заглушить адскую, выжигающую изнутри боль. Наталья Сергеевна, наша управляющая, всегда твердила, что у меня, скорее всего, язва от постоянных нервов. Но так паршиво мне не было ещё никогда. Боль скручивает настолько сильно, что лицо само собой искажается в гримасе.

— Ему просто нужно время.

Я резко вскидываю голову на голос.

Андрей Максимович Сивов стоит неподалёку, крутя в пальцах старую жестяную зажигалку, от которой тянется сизый, тяжелый запах папирос.

Я прищуриваюсь и выпрямляюсь, пересиливая рези в животе:

— Что вы сказали?

— Твой отец. Ему нужно время, — повторил он, спрятав зажигалку в карман и тихо вздохнув. — Поверь, я знаю, о чём говорю. Мне тоже потребовалось время, когда Максим наломал дров. Смотреть, как твой собственный ребёнок рушит свою жизнь — это адская мука. В первую очередь потому, что глубоко внутри ты понимаешь: в этом есть и твоя вина.

Я горько усмехаюсь:

— Вы совсем не знаете моего отца, Андрей Максимович. Он никогда и ни в чём себя не винит.

Сивов лишь пожимает плечами:

— Дай ему время. И немного пространства. — Он оглядывает меня с ног до головы критическим взглядом. — А ещё возьми себя в руки, Глеб. Докажи ему, что ты не конченый неудачник, каким он тебя считает.

Я качаю головой, расплываясь в горькой, саркастичной улыбке:

— А вот тут вы ошибаетесь. Я именно тот неудачник, каким он меня считает. Ну и что с того, а? Это я, — я развожу руки в стороны, словно показывая себя во всей «красе». — Настоящий. Такой, какой есть.

— Ты — «Демон», — тихо, но твёрдо произносит Сивов. — А «Демоны» никогда не были идеальными. Чёрт возьми, да у каждого из нас полно проблем! Но при этом мы сильные. Влиятельные. Умные. И если ты об этом забыл, это ещё не значит, что ты перестал быть одним из нас. Твой отец… — он мельком оглядывается на террасу, — больше не «Демон». Он уже не поймёт.

— А вы, значит, понимаете? — сомнением переспрашиваю я.

Он ничего не отвечает. Лишь разворачивается и неторопливо шагает прочь по аллее.

Я невольно провожаю его взглядом, и в голове мелькает странная, нелепая мысль: каково это — иметь отца, который способен просто выслушать? Отца, который понимает, что ты — самостоятельная личность, а не его бледная копия?

Я издаю мрачный, короткий смешок.

Даже сейчас, когда отец официально отрёкся от меня и выставил за дверь, одно остается неизменным: я всё ещё намертво привязан к нему и к этой фамилии. И изменить это, похоже, не в моих силах.

Аня

Единственная вещь, спасающая меня от погружения в тёмную бездну самоедства — это то, что я сижу на уроке всемирной истории и слушаю Александра Викторовича Дроздова, который с воодушевлением рассказывает о Французской революции. Александру Викторовичу едва за тридцать, он чертовски привлекателен, и у него очень красивые, ухоженные руки. Он много жестикулирует, и я ловлю себя на том, что заворожённо слежу за его движениями. Чем он занимается в свободное время? Играет на пианино? Занимается живописью? На его безымянном пальце блестит золотое обручальное кольцо, но я заставляю себя прогнать эту мысль. Интересно, насколько сложно влюбить в себя учителя? Хотя у меня всё равно никогда не хватит на это дерзости — особенно после того, что произошло между мной и отцом Максима.