Книга Жена Моцарта, страница 174 – Елена Лабрус

Давыд насиловал Катю, возможно, не один раз, пока меня месяц не было. Я приехал, она сказала, что беременна.

Месяц с лишним я отсидел в тюрьме. И когда я вернулся, Женька тоже сказала, что ждёт ребёнка.

Нет, я не сомневался в Женьке. Я бы не сомневался, даже не сними ёбаный Лёвин ёбаное видео, что доставило мне столько боли. Видео, что должны были уничтожить, но не сделали этого, потому что Руслан видел, что была «отправка». Что оно улетело в «облако», и оттуда Лёвин его скачал. Слава яйцам, мне его всё же показали, и я не выглядел полным идиотом, которого ударили под дых. Хотя и не ожидал, что с ним придёт именно Шахманов.

Дело в другом. Дело в том, что я не мог себе простить, что ни одну из них не защитил. Что всё это с ними произошло из-за меня. Что моя грёбаная жизнь приносит страдания моим близким, самым дорогим, самым любимым. Моя грёбаная беспокойная жизнь.

Нет, постоянно я не занимался сраным самокопанием. Не ковырял себе чайной ложечкой мозги. Дерьмо случается. Невозможно контролировать всё. Но бывали дни, как этот, когда я спускался в свой личный ад. И стоял на коленях на битом стекле на этом пепелище. Стоял, чтобы не забыть.

Катя умерла из-за меня.

И я уже ничего не могу с этим сделать. Эта боль останется со мной навсегда.

Боль, от которой я не смогу отмахнуться и забыть…

Но кое-что я всё же мог.

День выдался пасмурный.

С хмурого неба срывался снег, когда я припарковал машину у знакомого дома.

Женька после учёбы собиралась поехать к Сашке. Её забирал Иван. Я на их сестринских посиделках точно был бы лишний. И я взял машину и поехал туда, куда должен был съездить, как ни пытался делать вид, что мне всё равно.

Меня встретил знакомый лохматый пёс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сергей? — широко открыла калитку Оксана, жена Давыда, мама Ивана и Дианы, а если быть совсем точным, то только Ивана.

Она пригласила меня в кухню, где готовила обед.

И я был рад, что мы можем поговорить наедине.

— Зная всё то, что знаю о Давыде я, мне трудно понять, как ты вышла за него замуж.

Милая улыбчивая женщина, с восхитительно мягкой улыбкой, развела руками, испачканными свёклой:

— Любила.

Высокая, худенькая, с короткой стрижкой, она до сих пор выглядела как девчонка, хотя была старше меня лет на десять с лишним. Тёмные волосы без грамма седины, яркие синие глаза, тонкие запястья. В Иване от матери было куда больше, чем от отца, на его счастье. Впрочем, как и в Диане.

— Ты знаешь, он ведь был неплохим отцом, — застучала она ножом по доске. — Да и мужем неплохим. Заботливым. По-своему ласковым. Всю ту грязь, в которой он варился в своей банде, он умудрялся оставлять за порогом. И в наш дом никогда не приносил, — сунула она в рот кусочек свёклы и удовлетворённо кивнула: сладкая. — Нет, он не был добрым. Не был сдержанным. И с Ванькой порой обходился очень жёстко, — сбросила она нарезанные овощи на сковороду. Зашипело масло на сковороде. Зашипела вода в кране, смывая с рук и доски бордовый сок. — Злость, жестокость и ярость, что он в себе носил, конечно, нет-нет да выплёскивалась наружу. Но на меня Давыдов руку никогда не поднимал. И я благодарна ему за то, что хоть за это ребёнок не переживал. Ваньку он многому научил, никогда от него не отмахивался, но иногда, конечно, бил. Не смертным боем, заслуженно, как он считал, но порой перепоясывал ремнём. А тот рос незлобивым, терпеливым, молчаливым. Всегда только боялся, что достанется мне, если я кинусь его защищать. Поэтому просил: «Мама, не надо. Мне совсем даже не больно».