Книга Жена Моцарта, страница 102 – Елена Лабрус

И первое, что я подумал, шагая в сумерках по пустой дороге: я уже видел это место. С двух сторон от меня стеной стоял нарядный осенний лес.  Сквозь листья пробивался яркий жёлтый свет закатного солнца. Вокруг не было ни души.

Видел я это место не однажды.

Поравнялся с указателем «Дубровка 28 км».

И тут же словно попал в другое измерение.

Не успел и моргнуть, как картинка сменилась.

Ночь. Свет фар. Сидя на переднем сиденье машины я ору:

— Тормози, Андрюха!

Антиблокировочная система стучит так, что я чувствую её на пассажирском месте, непроизвольно вдавливая несуществующую педаль тормоза в пол. Машина идёт юзом. Но чёрная тень несётся в лобовое стекло неумолимо. Врезается. И скатывается с капота куда-то под колёса.

— Да чтоб тебя! — зло пинает колесо Шило: у съехавшей на обочину машины силится встать раненый олень.

— Ну да, точно, это было здесь, — оглянулся тот я, что теперь шагал там в пропахшей тюрьмой и антисептиком одежде, в гордом одиночестве и тишине. — Тот самый столб — указатель на Дубровку, куда нам только что предлагали свернуть с федеральной трассы.

А мы и так только что выехали, возвращаясь с монастыря под Лукошиным, только разогнались. И тут… этот олень, будь он неладен.

Малыш, прости, я ведь тебе соврал. Не хотел расстраивать. Наверное, мы попытались бы ему помочь, если бы олень сам не отмучился почти сразу. Но, когда затаскивали в машину, заливая кровью одежду и салон, он был уже мёртв.

— Ну не бросать же его здесь. Бате завезём, он охотник, знает, что делать, — опрометчиво сказал тогда Андрей.

Потом он, конечно, сильно пожалел о своём решении, увидев в каком состоянии машина, это в придачу к трещинам на лобовом стекле. Но я правда держал голову несчастной животины всю дорогу, чтобы она не билась рогами о сиденье. Из-за чёртовых ветвистых рогов он и не влез в багажник, куда изначально мы пытались его запихнуть.

Зачем я снова это видел?

Устыдиться за свою ложь?

Да, я не любил врать, но я же человек — иногда приходится. По разным причинам.

Может потому, что я собирался рассказать правду, но мне так и не пришлось, подсознание напоминало, что этот пункт не вычеркнут, гештальт не закрыт.

Но на кой чёрт сдалась ему эта Дубровка?

Я пошагал дальше, время от времени поднимая с дороги особенно нарядные листья, собирая их в букет и сожалея, что подарить его будет некому.

Пока не дошагал до очередного вестового столба.

Этот поворот я тоже помнил. Его я бы проскочил, если бы парни мне не подсказали.

Здесь, повернув, мы пёрли с Элькой семьдесят километров по ямам и ухабам до городка, где живёт Алла, мать Антона.

«Соври, Алла! — увидел я себя со стороны, когда, сидя за круглым столом с жаккардовым напероном, вдыхал запах бархатцев и думал о Давыде. — Я сделаю вид, что проглотил. И я тебе даже не скажу, что Давыдов бы тебя изнасиловал — вот как ты вероятнее всего забеременела бы… факт, что не Давыд отдал приказ убить мою жену, ничего не меняет — он был конченым уродом…»

Я вспомнил и болезненно скривился даже во сне: моя дочь жива.

Но зачем это от меня скрывали?

Я думал об этом каждый день. Чёртово подсознание, что ты хочешь мне сказать?!

Я услышал свой кашель, рискуя проснуться. Окаянная боль при каждом вдохе и неудобная поза полусидя не позволяли уснуть и забыться без лекарств, но зато я мог сам дышать, хоть и до сих пор отхаркивал спёкшиеся сгустки крови и чувствовал её металлический привкус во рту.