Онлайн книга «Психотомия»
|
Доктор Николаев постоял ещё немного, достал из кармана смятый листок – заявление, которое носил с собой, – посмотрел на него, дыша тяжело, с присвистом, и сунул обратно резким, злым движением. Развернулся и пошёл обратно в больницу, размахивая руками и что-то бормоча себе под нос, низким, непрерывным звуком, из которого только вынырнуло отчётливое «сука», «ненавижу», которое утонуло в больничном гуле. * * * Ознобин вообще был человеком беззлобным и неконфликтным, из тех, кто в любом разговоре скорее промолчит, чем полезет в спор, даже если где-то предательски дёрнулось от интереса под диафрагмой. Со стороны кому-то он казался просто ответственным сотрудником, а кто-то саркастично подмечал, что он хочет заработать все деньги на свете. И был для этого повод: Игнат последние полгода работал сутки через сутки. Переход на сутки через двое был скорее случайностью, и тогда он чувствовал себя едва ли не прогульщиком. А ещё одиночкой… В ординаторской, пока остальные листали телефоны или спорили о политике, он сидел молча, прикрыв глаза. Со стороны всегда казалось, что он дремлет. Ознобин не лез в чужие разговоры, не жаловался на график, не просил подменить под Новый год. Если кому-то нужна была помощь – выходил без вопросов, отрабатывал и возвращался. Домой он уходил так же молча, без всякой болтовни в курилке. Никто не знал, что там, за дверью его квартиры. Возможно, и он сам не всегда знал… У него была своя традиция – не то чтобы медитация, нет, он сам терпеть не мог это слово, слишком пафосное, слишком чужое. Скорее просто привычка. Он мог прикрыть глаза где угодно: в комнате отдыха на подстанции, продавив спиной старый диван; в автобусе по дороге домой, когда удавалось урвать место у окна; в парке на лавке, даже дома на расшатанном кухонном стуле, не замечая свиста чайника. Пять-семь минут – иногда десять, если никто не дёргал, – он садился поудобнее, расправлял плечи, которые вечно были зажаты, и закрывал глаза. Дыхание само собой становилось глубже, диафрагма опускалась, и где-то на третьем выдохе он чувствовал, как отпускает грудину – будто кто-то аккуратно отстёгивает тугие пуговицы. Тогда он начинал «убирать»: прогонял всё, что налипло за смену – лица больных, голоса диспетчеров, запах бензина и дезинфектора. Он рисовал на внутренней стороне век чёрную, глубокую, бархатную пустоту. Мушки, пятна, остаточные изображения от яркого света. всё это он растворял в ней, будто сдувал пыль с тёмного стекла. Казалось, он мог бы сидеть так часами, но будильник в голове срабатывал чётко – через пять, максимум семь или десять минут. Игнат открывал глаза, моргал, возвращая миру резкость, и снова был готов к вызову, на который его дёргал противный голос тётки из диспетчерской. Ознобин и в этот раз прикрыл глаза, привычно начиная проваливаться в черноту, но вместо пустоты наткнулся на какое-то дёрганое, рваное движение. Ординаторская в шесть утра была почти пустая – все на вызовах, только один врач, кажется, из детской бригады спал на животе на дальнем топчане, уткнувшись носом в сгиб локтя, да где-то в конце коридора кто-то гремел посудой. Обычно сотрудники, заходя в комнату отдыха, не обращали на него внимания – привыкли к его «пятиминуткам» и проходили мимо, не трогая. |