Книга Психотомия, страница 26 – Игорь Артюхов

Ознобин снова оглянулся: посмотрел на раскуроченные автомобили, стараясь не цепляться взглядом за своё мёртвое лицо, затем перевёл взгляд в сторону леса. Свечение там теперь не мерцало разноцветными осколками – оно текло плавно, переливаясь из золотого в лиловый, из лилового в тёплый, янтарный. Цвета наслаивались, смешивались, превращаясь в одну тягучую, пёструю гамму, которая успокаивала и будто тянула к себе.

— Мне туда идти? – спокойно уточнил доктор Ознобин.

Водитель посмотрел в ту же сторону, явно прищуриваясь за чёрными стёклами.

— Ну… вообще туда.

— А что там? – спросил он, не оборачиваясь на водителя. Тот помолчал, затем будто с сожалением ответил:

— Об этом мне уже не докладывают, – сказал он наконец. – Наше дело маленькое – доставить. Нам вопросы задавать не положено. Слухи только ходят… Мол, каждому своё. Кто на что заработал, таков и спрос.

Игнат Ознобин оторвал взгляд от леса, внезапно повернулся к водителю, похлопал себя по карманам – по куртке, по штанам, по боковому карману.

— Извините, я же, наверное, должен за доставку… – сказал он, растерянно оглядываясь, будто здесь было у кого подзанять на оплату проезда.

Водитель посмотрел на него долго, спокойно и потом, хлопнув дверцей и высунув локоть в открытое окно, устало улыбнулся.

— За это не переживай, – сказал он. – Мне уже всё оплатили. Граждане своими налогами…

Ознобин благодарно кивнул и, повернувшись к плавно мерцающему лесу, медленно прикрыл глаза…

Пациент: номер 4.

Психотропные препараты, дозировка повышена до 200 мг.

Время введения: 11:00.

Примечание: сознание ясное. Пациент отмечает дереализацию – знакомые лица кажутся чужими. Лёгкая тревожность. Обонятельные искажения усилились. Замечены периодические задержки речи – пациент теряет нить разговора, надолго замолкает. Зрачки умеренно расширены. Установление продуктивного контакта затруднено.

— Тихо, тихо! Только не кричи, не мяукай! Пей! Тш-ш-ш-ш-ш…

Девятилетний школьник с криво висящим на спине ранцем стоял на четвереньках перед своей кроватью. Изогнувшись, он то и дело оглядывался на входную дверь, затем просунул руку под кровать и медленно, кончиком пальца, придвинул консервную банку с молоком. Существо с ярко-зелёными полулуниями в глазах пугливо озиралось, потом недоверчиво подползло к еде на животе и попыталось подпрыгнуть на трёх лапах. Четвёртую Антон, как смог, перевязал куском бинта.

Хлопнула входная дверь, и мальчик вздрогнул – сквозь волнистое стекло филенчатой двери набухал силуэт. Школьник торопливо пригладил вспотевшие волосы и натянул покрывало до самого пола, пряча под кроватью незваного гостя.

Мать работала секретарём главврача местной больницы – дама строгая, серьёзная, из тех, возле которых боятся дышать. С важными гостями из Минздрава, чиновниками и блатными пациентами она была сама любезность, и ту же любезность выдавала и на родительских собраниях: нахваливала чужих детей, напоказ прижимала к себе сына. А сын стоял и растерянно смотрел в пол, в ужасе считая минуты до возвращения домой. Там его ждал визгливый ор, переходящий в истеричное бычье мычание, и удары учебником по голове – за помарку в тетради, за двойку, за запинку в стихотворении; за каплю майонеза на столе, за плохо заправленную кровать, за пятиминутное опоздание с прогулки; за забытый свет в ванной, немытую чашку, за то, что сутулился за столом.