Книга Психотомия, страница 23 – Игорь Артюхов

Вместо его кожанки на нём был теперь чёрный костюм с матовым, смоляным отливом. На манжетах сверкали крупные серебряные запонки и на каждой была выгравирована муха, у которой каждая жилка на крыльях, каждое сочленение лапок прорисованы были так, что казалось, вот-вот они оторвутся от металла и полетят по салону. Белоснежный воротник накрахмаленной рубашки стягивал галстук – тёмно-багровый, с тяжёлым серебряным зажимом в форме змеи, которая обвилась вокруг чаши, сжимая её в своих кольцах. А на пальцах мерцали перстни: один с рубином, который пульсировал, как ему казалось, в такт возвращающемуся сердцебиению, другой – с чёрным алмазом, и этот камень не блестел, не играл гранями, а, наоборот, будто втянул в себя всю тьму вокруг.

Преобразившийся водитель вёл машину аккуратно, но уверенно, ровными, спокойными жестами, глядя только на дорогу, переключал передачи плавно, без рывков, не глядя на рычаг. Мотор урчал ровно, но когда скорая налетала на ухаб, гул становился глубже, и машина подпрыгивала. Его подкидывало на ремнях, плечо ударялось о дверцу, голова моталась, и перед глазами плыли серые круги. Он всё чётче слышал, как шины шуршат по гравию, и сквозь гул мотора – своё дыхание, хриплое, прерывистое, которое постепенно выравнивалось и становилось глубже. Пальцы, лежавшие на коленях, вдруг дрогнули – он пошевелил ими, сначала едва заметно, потом сильнее. Рука слушалась. Он попробовал сжать кулак – получилось. Грудную клетку больше не жгло, только тянуло где-то под лопаткой, глухо, ноюще, как после долгого бега.

Скорая тем временем выкатилась на лесную опушку. Туман, который всю дорогу клубился за окном, здесь почти рассеялся, и вместо него сверху на землю откуда-то опустился лилово-золотой свет. Игнат чуть подался вперёд головой и поднял глаза, но вместо неба над головой висела какая-то сплошная, бархатная пустота, без звёзд, без облаков, без луны. Правда, в эту пустоту упирались высокие деревья с листьями, которые излучали сияние, разливая мягкое, будто лунное молоко по траве, которая хрустела под колёсами изумрудной синью.

Водитель мягко надавил на тормоз и заглушил мотор.

— Где мы? – произнёс доктор Ознобин, глядя на водителя, спустившего на нос чёрные очки, под которыми оказались глаза – чёрные, без зрачков, без радужки, которые не отражали свет, как и его алмаз в перстне.

— Всегда на этом месте как-то теряюсь, – произнёс водитель, но голос его изменился – исчезла та гаражная удаль, та мужицкая хрипотца. Он звучал ровно, холодно, почти официально, и от этого голоса кабина, казалось, начала вибрировать. – Сотни лет мне задают один и тот же вопрос. На этом же самом месте. А как-то в лоб отвечать не научился. Истерик, знаешь ли, не люблю… – Водитель чуть придвинулся к нему и прищурился пустыми, угольными глазами. – Пообещай мне, что истерить не будешь.

Ознобин кивнул и ткнул себя пальцем в грудь, будто пытался нащупать боль, которая ещё какие-то считаные минуты назад простреливала из-под лопатки, куда вошла пуля. Да и её будто не было. Он попробовал вдохнуть глубоко, полной грудью, но воздух вошёл легко, свободно, без хрипа, без боли.

Водитель не спеша отстегнул ремень и, повернувшись, наклонил его вперёд, придерживая за плечо. Потом хлопнул его ладонью по спине ровно между лопатками. Игнат кашлянул, и из горла на белую жилистую ладонь водителя шлёпнулась пуля – сплющенная, тёплая, в небольшом комочке, похожем то ли на кровяной, то ли на печёночный сгусток.