Книга Психотомия, страница 21 – Игорь Артюхов

Из дома выходила мать, держа Максима под руку. Мальчик шёл тяжело, переваливаясь, держась одной рукой за живот, а другой цепляясь за мамино плечо. Она в свою очередь тащила за спиной здоровенную сумку – старую, потёртую, с лямкой, которая врезалась ей в плечо.

Водитель в чёрных очках обошёл машину, открыв для пассажиров заднюю дверь. Мать подсадила Максима, тот взвыл , схватился за дверной проём, потом втиснулся внутрь. Женщина закинула сумку следом, обернулась и посмотрела на скорую. прямо на лобовое стекло. Прямо на Игната. Секунду-другую она стояла неподвижно, правда, лица её сквозь туман было уже не разобрать. Потом она села в машину, и водитель закрыл дверцу с глухим, почти неслышным стуком, после чего сел за руль. Машина, чуть качнувшись и моргнув фарами, медленно отъехала от двора. Туман расступился перед ней и сомкнулся снова, скрыв в вечернем полотне ярко-красные габаритные огни.

— Интересно, куда они поехали, – сказал Ознобин. – Сказала же, что в больницу своим ходом. Но не в нашу? А в какую? В область за сто пятьдесят километров?

Водитель сидел, глядя в лобовое стекло и барабаня пальцами по рулю.

— Ну… – произнёс водила с глухой задумчивостью, – куда-то точно приедут. Других вариантов тут быть не может. Главное, ты бумагу-то взял? Взял. Отказ подписан? Подписан. Ну и бог… С ними… – на этих словах водитель вдруг дёрнулся, будто проснулся, и голос его стал обычным, будничным. – Так, у нас новый вызов там. – Водитель нажал на кнопку. Рация в его руке привычно ожила, прошипела, и голос диспетчера пробился сквозь белый шум: – Мужчина, сорок пять лет, накануне выпивал. Сейчас плохо. Адрес: проспект Мира, шестьдесят, второй подъезд, второй этаж.

Водитель хмыкнул, коротко, сочувствующе качнул головой и покосился на Игната. Тот в ответ обречённо выдохнул сквозь зубы, как и положено любому скоропомощнику, когда слышит подобный повод к вызову.

Водитель молча дёрнул с места.

Скорая сворачивала на нужную улицу, на которой туман стелился низко, перекатывался через асфальт рваными, влажными лохмотьями. Ознобин вышел из машины, которая, влажно шелестя шинами, тормознула у нужной многоэтажки, и шагнул в туман, едва нащупав подъездную дверь. Она открыла пространство, в котором свет единственной лампочки едва теплился, моргал, освещая сырой, воняющий мочой подъезд.

Он пошёл пешком вверх, на лестничную клетку второго этажа, откуда с каждым шагом всё чётче доносилось чавкающее месиво звуков: глухие удары, всхлипы, и сквозь всё это сиплый, надрывный голос:

— Я сейчас башку прострелю, сука!.. Прострелю! Ты куда пузырь мой спрятала, блядина?! У меня третий день трубы горят!

Дверь в нужную квартиру распахнулась настежь, и из неё вывалились двое. Мужик с расплющенным носом, сизыми, обвислыми щеками и узкими, выцветшими глазами тащил за собой тётку. Он держал её за волосы, скрученные на затылке в тугой узел, и она шла на цыпочках, согнувшись, то и дело пытаясь прикрыть руками заплывший, очевидно от удара, глаз.

— Отпусти, мразота! Тебя загребут в дурку, урод! – хрипела она с обречённой воинственностью.

В правой руке у него был пистолет – чёрный, тяжёлый, которым он тыкал ей в голову, а сам всё озирался по сторонам. Он внезапно замер, удерживая тётку рукой, будто к чему-то прислушиваясь, вскинул пистолет и пальнул в потолок. Грохот ударил по ушам, где-то наверху звякнуло металлическое – пуля срикошетила, взвизгнула и ушла куда-то в бетон. Мужик дёрнулся, перевёл ствол в другой угол, снова выстрелил – пуля выбила крошку из стены, и белая пыль медленно осела на перила.