Книга Психотомия, страница 123 – Игорь Артюхов

Всё внутри оборвалось и провалилось в ледяную бездну. Руки задрожали так, что телефон едва не выскользнул из пальцев. Не «Поликлиника № 17», а улица Ленина, 17! Эта дурацкая цифра теперь издевательски сияла сквозь слой пыли и резала глаза. Ощущение тотального идиотского провала заставило мысли метаться, цепляясь за любую соломинку в поисках самооправдания. Никто ведь не говорил: «Я во вторую поликлинику». Борис Антонович ни разу не произнёс этот номер вслух, а чёртова цифра 17 просто въелась в самый мозг Максиму! Он в этот момент чувствовал прилив дикой, бессильной ярости на всех сразу: на скорую, которая не переспросила адрес, на диспетчера с его нудными вопросами о фамилии, и особенно – на эту облезлую табличку над карнизом. Ну неужели нельзя было её хотя бы протереть?

Из-за спины раздался резкий двойной стук. Максим обернулся – из дверей выкатывали каталку, на которой лежал тот самый мужчина, но уже с кислородной маской на лице. Рядом, придерживая капельницу, шли медсёстры, а сопровождал их Борис Антонович с несвойственным ему злющим выражением лица. К подъезду, наполняя воздух гарью, подкатила старая серая «Газель» с потёртыми боками и красным крестом.

Борис Антонович бросил через плечо, отчеканивая каждое слово сквозь зубы:

— Максим, отбой! Мы его сами довезём. Потому что этих… – он ядовито кивнул в сторону пустого двора, явно пропустил матерное слово, – хрен дождёшься!

Фраза обожгла, как пощёчина. Максим стоял, кожей чувствуя, как на него из-за горизонта надвигается волна позора.

Он отпросился у Бориса Антоновича, которому явно было не до него, на полчаса раньше и сбежал домой. Там следующие три дня прошли в липком страхе. Каждый поворот дверного ключа заставлял его вздрагивать, в каждом углу мерещились полицейские, каждый шаг отца на кухне вгонял в ступор. Максим даже порывался позвонить в стационар под видом пациента, чтобы узнать, жив ли тот мужчина, но от обволакивающей и отчаянной паники у него намертво вылетела из головы фамилия больного.

На четвёртый день, измотанный постоянной дрожью, он решил, что всё же пронесло. Вернулся с занятий, но вместо привычной пустой кухни обнаружил сидящего за столом отца, который обычно допоздна задерживался на работе. А тут уже почему-то пришёл. Максим вошёл на кухню, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги.

— Максим… – начал отец, раздражённо понизив тембр. – Ну что это такое? Как мог ошибиться в элементарном? С адресом! У них есть запись твоего звонка, ты в курсе?

Голос Максима задрожал, но не от обиды, а от досады: в голове никак не рождалась спасительная отмазка. Тогда он начал нарочито всхлипывать, выдавливая сухие слёзы.

— Ну перепутал я, оговорился… Конечно, я знаю, что это вторая поликлиника! Я же там каждую субботу сижу, бумажки эти заполняю. Ну ляпнул! Я не понимаю, как так вышло. Пациентов было много… шли конвейером. Я бегал туда-сюда, замотался… – он обречённо вытирал рукавом глаза, которые никак не желали влажнеть. – Я знаю… Я плохой сын, неудачник, я тебя подвёл! Лучше бы меня вообще не было на свете!

Леонид Никодимович дёрнулся, как от удара током, и обрушил на столешницу кулак, обрывая театральную речь сына.

— Хватит! – Задумчивый взгляд ректора замер на незримой точке где-то за спиной сына. – Тебе повезло, что с пациентом всё нормально и он живой! Иди к себе.