Книга Психотомия, страница 106 – Игорь Артюхов

— Нужно так нужно. Только работа тонкая, – мастер снова взял лупу и наклонился над столом, – любит, чтоб с вниманием, с ласкою. Вот будешь за мной смотреть – как что делаю, как с чем обхожусь. Я тебе показывать стану, ты перенимать будешь. Помаленьку. Подмастерьем будешь у меня трудиться.

— Послушай, каким на хрен подмастерьем? – Марцыпанов поперхнулся. – Ты мне скажи, ты отремонтируешь часы или нет?! Ты понимаешь, что ты тратишь моё время? Я сейчас один звонок сделаю в Роспотребнадзор, тебя закроют к чёртовой бабушке! Во-первых, за освещение не по СанПиНу – тут у тебя склеп, а не мастерская! А во-вторых, тут сыростью воняет у тебя, а значит, рабочее место – рассадник стафилококков, стрептококков и синегнойной палочки!

Марцыпанов ощутил, что внезапно выдохся, и противная головная боль, некогда ушедшая, стала вновь пульсировать в затылке.

Часовщик спокойно улыбнулся в густую рыжую бороду:

— Вот ты говоришь: «время моё тратишь», – произнёс мастер, откладывая лупу. – А сам-то… Скольким людям годы повыгреб? Скольким век ихний укоротил не ножом, не отравой, нет, – а бестолковщиной своей, начальничьей?

Марцыпанов открыл рот, чтобы возразить, но перед глазами снова поплыли мушки, а он вдруг немного оступился, ухватившись за полку с часами. С неё упал, глухо звякнув, красный металлический будильник, продолжая щёлкать стрелкой.

Мастер тем временем взял со стола один из свёрнутых свитков, что лежали среди шестерёнок и цветных стёкол, и неспешно его развернул.

— Вот, гляди-ка, – мастер провёл пальцем по написанному. – Ты в бумагах казённых пишешь, будто сам по шесть ночей в месяц при хворых сидишь. Сам раны гнойные промываешь да животы резаные шьёшь в покоях приёмных. И надбавку за то берёшь немалую – за тяготы ночные, за труды сверх положенного. А на деле-то… – Мастер хмыкнул в бороду, – на деле за тебя другие лекари горбатятся. Ты им за то полдоли кидаешь, а себе – десять пишешь. Да и оттуда долю от положенного воротить в карман себе требуешь. И ладно, ты ж не только злато чужое прибрал. Ты ночи ихние покрал. Они в эти часы могли бы с жёнками да детишками быть, спины уставшие на перинах греть, силы копить. А вместо того – подле хворых сидят, службу за тебя правят, пока ты сам в постели почиваешь…

Мастер отложил свиток в сторону, поднялся из-за стола неспешно, грузно, взял с полки подсвечник и двинулся к Марцыпанову. Подойдя почти вплотную, он смотрел на него сверху вниз, будучи выше ростом на три головы.

— Ты лекарей своих да сестёр милосердных по выходным на торжища труднические гоняешь. Отрываешь их от дела целительного, да часы их жизни в труху перетираешь. Велишь им писаниной пустой головы забивать – речи начальничьи наизусть зубрить да на бумагу перекладывать. Ты у них дни воруешь, Ерофей. Вот такие, как ты, по зёрнышку, по горсточке отнимают, так и весь век человеческий на суету твою исходит. Что пограбил – то теперь тебе и воздаётся.

Марцыпанов стоял и смотрел на этот грузный силуэт перед собой, на то, как колышется пламя в трёх свечах и как тени от мастера ходят по каменным стенам. Вдруг он почувствовал, что всё вокруг – и стены, и полки с часами, и сам этот бородатый – всё это плывёт перед глазами, теряет чёткость, будто кто-то медленно выкручивает резкость в бинокле в обратную сторону.