Книга Неправильное лицо, страница 4 – Александр Фрост

— Не знаю, — сказал он. — Свихнусь.

— Не свихнётесь, — сказал Астахов. — Вы двадцать дней держитесь, и вы пришли в полицию трижды. Люди, которые свихиваются, так не делают.

Он встал.

— И вот ещё, Роман Валентинович, — сказал он. — Тетрадь, которую вы приносили капитану Дроботу.

Гаевой вздрогнул.

— Он её не читал.

— Он её не читал, — сказал Астахов. — А я прочитаю. Она у вас?

— Дома.

— Завтра принесите.

Тетрадь Гаевой вёл девятнадцать дней.

Она была тонкая, школьная, в клетку, и первая запись стояла двадцать первым мая — на следующий день после того, как он вышел с собакой в ноль пятьдесят.

«21.05. Пишу, чтобы не сойти с ума. Врач сказала: записывайте, что чувствуете. Наверное, она имела в виду не это.

Он шёл вниз. Я шёл вверх. Мы разошлись на площадке между первым и вторым, там лампа прямо над головой.

Я его видел секунды две. Куртка тёмная, руки в карманах, ботинки рабочие.

Лица не было.

Не в смысле, что я не разглядел. Оно было, и оно было в фокусе, и оно двигалось не туда. Как если бы под кожей кто-то поворачивал голову, а кожа не успевала».

«24.05. Ходил к терапевту. Направил к неврологу. Записался на МРТ на 9.06.

Я не пью. Я не курю траву. Я вообще ничего.»

«27.05. Сегодня в автосалоне пришёл клиент, и у него на секунду то же самое.

Я вышел в туалет и сидел там двадцать минут.

Не может быть двух за неделю. Значит, это я.»

Астахов перевернул страницу.

«30.05. Составил список. Пишу его сюда, потому что мне надо видеть, что я думаю логично.

Я болен. Опухоль, эпилепсия, что-то в мозгу. — Проверяю 9.06.Я схожу с ума. — Тогда почему только лица и только у некоторых?Мне подсыпали. — Кто, зачем, и уже 10 дней?Это правда. — Тогда я должен идти в полицию. Я ходил три раза.»

«2.06. Понял одну вещь и записываю, потому что страшно.

Если пункт 4 — то тот, кого я видел на лестнице, знает, что я его видел.

Мы стояли в полуметре. Он посмотрел мне в глаза.

И он не мог не понять по моему лицу».

Астахов дочитал до конца и долго сидел на лавке у подъезда дома сорок по Кедрина, держа тетрадь на коленях.

Гаевой сидел рядом и молчал.

Собака спала.

— Роман Валентинович, — сказал Астахов. — Пункт четыре.

— Что?

— Пункт четыре — правильный, — сказал Астахов.

Он рассказывал два часа, и это был первый раз в его жизни, когда он рассказывал это целиком и вслух.

Он говорил не как учат — не с чудес, а с фактов.

Он сказал, что есть люди, которые видят чужие лица под лицами, и что их называют видящими, и что их немного — на город, может, десяток, а может, трое.

Он сказал, что открывается это обычно после большой потери или само, между двадцатью и сорока.

Он сказал, что тот, кого Гаевой встретил на лестнице, — не человек, но это ещё не значит, что он убийца: под личинами ходят разные, и большая часть из них живёт тихо и никого не трогает по сорок лет.

Он сказал, что не может этого доказать и не будет пытаться.

И он сказал, что есть те, кто ведёт учёт таким, как они, и что этот учёт старый.

Гаевой слушал, не перебивая, и один раз попросил остановиться и посидел молча.

— У меня вопрос, — сказал он в конце.

— Задавайте.

— Почему вы мне это рассказываете?

Астахов помолчал.

Он думал об этом всю ночь и всю дорогу и не придумал ничего, кроме правды.

— Потому что за три года мне четыре раза не успели рассказать, — сказал он. — Одной девятнадцатилетней девочке. Одному врачу скорой, которая собиралась мне позвонить в понедельник и не дожила до понедельника. Одному слесарю. И моей сестре.