Книга Неправильное лицо, страница 2 – Александр Фрост

Астахов дочитал протокол до конца.

— Он приходил ещё?

— В том-то и дело, — сказал Дробот. — Приходил. Дважды сам. Первый раз принёс какую-то тетрадку, второй раз просто сидел в коридоре два часа, пока я его не выгнал.

— Что за тетрадка?

— Не смотрел, — сказал Дробот. — Астахов, у меня двенадцать суток и ноль. Мне некогда читать тетрадки.

Клименко вызвал его в начале июня.

— Михаил Сергеевич. Кедрина, сорок.

— Слушаю.

— Это дело второго отдела, — сказал подполковник. — Дробот. Вы туда ходите четвёртый раз за две недели.

— Хожу.

— Зачем?

Астахов подумал секунду.

— Свидетель, — сказал он. — Гаевой Роман Валентинович. Дробот его списал как невменяемого, а он вменяемый.

— На основании чего вы это утверждаете?

— На основании того, что он трижды пришёл сам, — сказал Астахов. — Люди с острой реакцией на стресс не ходят в полицию по своей воле три раза. Они прячутся.

Клименко откинулся.

— Хорошо, — сказал он. — Это ответ профессионала, и он мне нравится. Теперь второй вопрос.

— Задавайте.

— Вы ходите к свидетелю по чужому делу вечерами, в нерабочее время, без поручения и без рапорта, — сказал подполковник. — Как это называется?

— Никак, — сказал Астахов. — Это личное время.

— Личное время сотрудника, который знакомится с материалами дела и опрашивает свидетеля, — сказал Клименко. — Михаил Сергеевич, вы понимаете, что если Дробот на вас напишет, я не смогу вас защитить?

— Он не напишет.

— Почему?

— Потому что он у меня в двадцать четвёртом году три недели сидел с висяком по гаражам, а я ему отдал подход, — сказал Астахов. — И потому что он не мразь.

Клименко неожиданно улыбнулся.

— Вот, — сказал он. — Вот теперь я слышу нормальный разговор. Не «личное время», а «я в двадцать четвёртом отдал ему подход».

Он придвинул к себе блокнот.

— Я вам не запрещаю, — сказал он. — Но с сегодняшнего дня всё, что вы делаете по Кедрина, вы делаете по письменному поручению Дробота. Пусть напишет: прошу оказать содействие в работе со свидетелем. Одна строчка.

— Он напишет.

— Вот и хорошо, — сказал Клименко. — Понимаете, зачем мне это?

— Чтобы было в бумаге.

— Чтобы было в бумаге, — сказал подполковник. — Я третий год смотрю, как вы работаете, и у меня к вам ровно одна претензия: у вас половина работы не оставляет следов.

Он поднял глаза.

— Вы отличный сыщик, Михаил Сергеевич, — сказал он. — Но вы работаете так, будто после вас никто не придёт.

— Ты был у Клименко, — сказал Шмелёв, когда он спустился.

— Был.

— И как?

— Он велел оформить содействие по поручению Дробота.

Шмелёв присвистнул.

— Он не дурак, — сказал он.

— Он не дурак.

— Мишань, я тебе так скажу. — Шмелёв отодвинул от себя вентилятор, который в июне вернулся из ящика на стол. — Гурьев тебя прикрывал по-мужски: не смотрел. А этот прикрывает по-бумажному: он тебя закрывает документами, чтобы ты не свалился.

— Это хуже?

— Это надёжнее, — сказал Шмелёв. — И это гораздо хуже, потому что бумага работает в обе стороны.

Он подвинул к себе стакан.

— И вот тебе новость, — сказал он. — В отделе про тебя говорят.

Астахов поднял голову.

— Что говорят?

— Хорошее, — сказал Шмелёв. — В том-то и беда. Говорят: «Астахов чует». Вот прямо этим словом.

— Кто?

— Да все. — Шмелёв пожал плечами. — Витя-стажёр, Радченко, девчонки из канцелярии. Дробот вчера сказал: «этот бы посмотрел, он бы увидел».