Книга Неправильное лицо, страница 8 – Александр Фрост

— Из Северодольска?

— Из Северодольска.

— Заходите, — сказала она. — Я вас с мая жду.

Она усадила их на кухне, поставила чайник и достала из холодильника варенье, и всё это заняло у неё много времени, потому что она плохо ходила.

— Сеню похоронили? — спросила она.

— Похоронили, — сказал Астахов. — В Северодольске, на Северном. Я оформлял.

Старуха кивнула.

— Он мне в мае звонил, — сказала она. — Сказал: Оля, я нашёл, кому отдать. Я ему говорю: Сеня, тебе семьдесят четыре, куда ты поедешь. А он: я тринадцать лет с ними в шкафу живу, я больше не могу.

Она разлила чай.

— Ольга Егоровна, — сказал Астахов. — Ваш муж хоронил Раису Терещенко в девяносто восьмом.

— Хоронил, — сказала она. — Я тоже была.

— Кто она была ему?

— Никто, — сказала вдова. — Сваха, соседка, знакомая — я не знаю, как это назвать. Она к нам приезжала раза три в год, они с Кириллом запирались на кухне и разговаривали часами, а я уходила к соседке.

— Вы её знали хорошо?

— Я её не знала совсем, — сказала Ольга Егоровна с неожиданной твёрдостью. — Молодой человек, я прожила с Кириллом сорок один год и не знала половины его жизни. Я так решила в семьдесят шестом и не жалею.

Она подвинула варенье.

— Спрашивайте про то, что помню, — сказала она.

— Как она умерла?

— В больнице, — сказала вдова. — Осенью. Она болела с весны, а с августа уже лежала.

— Кирилл Петрович ездил к ней?

— Каждую неделю, — сказала Ольга Егоровна. — И один раз я с ним поехала, потому что он был совсем плохой, я боялась, что он за рулём заснёт.

Она поставила чашку.

— И вот тут я вам скажу то, зачем вы приехали, — сказала она. — Я тогда сидела в коридоре, а они разговаривали в палате, и дверь была открыта.

Астахов не двигался.

— Что вы слышали?

— Она ему сказала: «Кирилл, я не жалею», — проговорила вдова. — А он ей: «Рая, ты его подписала, а я нет, и вот я живой».

Она посмотрела на них.

— А она засмеялась и сказала: «Ты живой, потому что тебе не предлагали второй раз».

Дом дяди Вити стоял на окраине Волоцка, на улице Садовой, и в нём жили чужие люди.

Пашка привёл брата туда сам, без обсуждения: они вышли от вдовы Гнатюка, сели в машину, и он сказал:

— Двадцать минут. Ладно?

Дом был обыкновенный, деревянный, обшитый сайдингом уже без них. Забор новый. На участке качели и надувной бассейн.

Пашка постоял у калитки.

— Тут была времянка, — сказал он, показывая. — И под ней погреб. У отца в погребе стояла жестянка.

— Та самая?

— Та самая, — сказал Пашка. — Семьдесят три штуки. Я её оттуда в двенадцать лет вынул и увёз к тётке.

Он смотрел на бассейн.

— Знаешь, что я тогда думал? — сказал он. — Я думал, что это наследство. Что мне отец оставил железо и, значит, я теперь вместо него.

Из дома вышла женщина лет сорока с тазом.

— Вам кого? — спросила она через забор.

— Никого, — сказал Пашка. — Я тут жил. До двухтысячного.

Женщина посмотрела внимательно.

— А, — сказала она. — Так это ваш отец разбился?

— Мой.

— Мне соседи рассказывали, — сказала она. — Я вам скажу, только вы не обижайтесь: тут говорили, что он пил.

Пашка стоял очень прямо.

— Он не пил, — сказал он.

— Ну вот и я говорю: мало ли что говорят. — Женщина перехватила таз. — А вы заходите, если хотите. Я не против.

— Спасибо, — сказал Пашка. — Не надо.

Они дошли до машины и сели, и он завёл не сразу.