Книга Неправильное лицо, страница 7 – Александр Фрост

Астахов сидел неподвижно.

— Три листа, — сказал он.

— Три, — сказал Гринько. — Ваш Кожухарь, женщина из Ключей, восемьдесят девятый год, и мужчина с Литейной, девяносто шестой.

Он снял очки.

— Я эти справки в дело подшивал сам, — сказал он. — В девяносто шестом. Я тогда был молодой эксперт и мне казалось, что чем больше в деле бумаг, тем лучше.

Он потёр глаза.

— Астахов, — сказал он. — Мне шестьдесят пять. Я в декабре ухожу.

Астахов поднял голову.

— Аркадий Львович.

— Не надо, — сказал Гринько. — Я не жалуюсь. Я тридцать три года резал людей и писал правду, и я устал.

Он посмотрел на коробки, стоявшие в шкафу одна на другой.

— Коробки я вам отдам не по завещанию, — сказал он. — Я вам их отдам в декабре, из рук в руки, потому что завещание — это когда меня уже нет, а я хочу увидеть, как вы их берёте.

В Волоцк они с Пашкой поехали в первую субботу июня, на его машине, четыре часа по Волоцкому шоссе.

Пашка всю дорогу молчал, а на третьем часу сказал:

— Брат. Я тут в последний раз был, когда отца хоронили.

— В две тысячи первом?

— В две тысячи первом, — сказал Пашка. — Мне было двенадцать. Меня тётка забрала на неделю, и я тут в её квартире сидел и смотрел телевизор.

Он посмотрел в окно.

— И потом ещё раз, — сказал он. — В марте позапрошлого года, когда я от тебя сбежал и пилил пол.

Кладбище в Волоцке было старое, на склоне, и контора при нём работала с восьми до четырёх.

Женщина в конторе искала полтора часа.

— Терещенко Раиса Тимофеевна, — сказала она наконец. — Есть. Двенадцатый участок, седьмой ряд. Захоронение от шестого октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— Кто оформлял?

— Сейчас. — Она листала журнал, огромный, в клеёнке, с загнутыми углами. — Заказчик: Гнатюк Кирилл Петрович. Адрес: улица Первомайская, четыре, квартира двенадцать.

Астахов и Пашка посмотрели друг на друга.

— Что-нибудь ещё? — спросила женщина.

— Уход за могилой оплачивался?

— Так, минуточку. — Она открыла другой журнал. — Договор на уход. Заключён в две тысячи тринадцатом. Оплачен на двадцать пять лет вперёд.

— Кем?

Женщина прочитала и посмотрела на них поверх очков.

— Терещенко Ольгой Тимофеевной, — сказала она.

Могила была ухожена.

Не заброшена и не вылизана — ухожена так, как ухаживают за могилой, к которой приезжают раз в год: подкрашенная оградка, ровный песок, куст сирени, обрезанный прошлой осенью.

Астахов постоял у неё минут пять.

Раиса Тимофеевна Терещенко.

1934–1998.

Больше на камне не было ничего — ни фотографии, ни слов.

Пашка обошёл ограду кругом.

— Брат, — сказал он. — Смотри.

На задней стороне памятника, у самой земли, где не видно, если не наклониться, была вырезана метка.

Не три насечки.

Четыре коротких прямых, глубоко врезанных в гранит, и через них — одна поперечная.

— Что это? — сказал Пашка.

— Не знаю, — сказал Астахов.

Он сфотографировал.

На снимке вышел гранит.

— Только гранит? — спросил Пашка, заглянув.

— Только гранит.

Пашка выпрямился и вытер ладони о джинсы.

— Значит, наше, — сказал он.

Гнатюк Ольга Егоровна, восьмидесяти двух лет, вдова Кирилла Петровича, жила в Волоцке на Первомайской, четыре, квартира двенадцать — в той же квартире, где её муж сорок лет вёл записи, которых она не читала.

Она открыла сама, посмотрела на них и сказала: