Книга Тот, кто не дошёл, страница 2 – Александр Фрост

— Чего хотела?

— Ничего. Ушла. — Пашка сел на ящик. — Брат, за май это третья.

— Третья?

— Первая была в апреле, у калитки, ты с ней сидел два часа. Вторая на прошлой неделе подходила к Никодимычу на рынок и спрашивала, где вас найти. Он ей ничего не сказал.

— Почему?

— Потому что он старый и осторожный, — сказал Пашка. — Он мне потом позвонил и сказал: Паша, передай брату, что за ним ходят с вопросами.

Астахов сел в кресло.

Он думал об этом с апреля — с того вечера, когда у калитки на Тополиной стояла Оксана Дорош и говорила «я не сумасшедшая», а в сорока метрах, у оврага, стоял человек и смотрел.

— Паш. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал брат. — Это значит, что тебя стало видно.

— Это значит, что я нарушил условие.

Пашка помолчал.

— Какое?

— «Вы не учите новых. Вы не собираете», — сказал Астахов. — Он мне это сказал в мае прошлого года, в роще. Дословно.

— Ты никого не учишь.

— Я никого не учу, — согласился Астахов. — Я хожу к человеку в Ключи и говорю ему, куда положить одеяло. Я разговариваю со сторожем на рынке и с банщицей на Заводской. Я взял ключ и сделал второй тебе.

Он посмотрел на брата.

— Как ты думаешь, это считается?

— Я думаю, — сказал Пашка, — что если у них есть учёт, то у них есть и определение, и оно записано, и оно уж точно не спрашивает нас, что мы имели в виду.

Гнатюк Семён Петрович, семидесяти четырёх лет, проживал: город Волоцк, улица Кооперативная, дом одиннадцать.

Вдовец. Пенсионер. До две тысячи двенадцатого года работал мастером в железнодорожном депо.

Ближайшие родственники — племянница в Ключах, с которой он созванивался раз в месяц.

Запрос в Волоцк ушёл в десять утра, ответ пришёл к трём, и в ответе было сказано, что гражданин Гнатюк характеризуется положительно, в поле зрения полиции не попадал, проживал один, хозяйство вёл сам.

К четырём Шмелёв поднял камеры вокзала.

— Значит, так, — сказал он. — Поезд пришёл на шестой путь в двадцать три пятьдесят две, с опозданием на четыре минуты. Наш дед выходит из седьмого вагона в двадцать три пятьдесят семь. Вот он.

На экране пожилой мужчина в плаще спускался по ступенькам, держась за поручень, с сумкой на плече.

— Дальше он идёт в здание вокзала. Ноль ноль три — заходит в зал ожидания. Садится. И сидит.

— Сколько?

— Час сорок, — сказал Шмелёв. — Мишань, он сидит час сорок минут и ничего не делает. Не спит, не ест, не читает. Сидит и смотрит на табло.

— На часы?

— Может, и на часы.

— Кому-то звонил?

— Телефона при нём не было, — сказал Шмелёв. — И, судя по племяннице, у него и не было никогда. Он ей на почту звонил, с городского.

Он промотал.

— Ноль сорок три, — сказал он. — Встаёт, выходит из зала.

Мужчина на экране шёл к выходу медленно, и на середине зала остановился, огляделся и снова пошёл.

— Он кого-то ищет, — сказал Астахов.

— Или боится.

— Или ищет.

— Ноль сорок семь — выходит на площадь, — сказал Шмелёв. — Дальше камер нет. У нас на привокзальной три камеры и все смотрят на стоянку такси.

— А сквер?

— А сквер за углом. — Шмелёв развёл руками. — Мёртвая зона, туда все и ходят.

Астахов смотрел в экран.

— Костя. Отмотай на зал ожидания.

Шмелёв отмотал.

— Смотри, куда он сел, — сказал Астахов. — Третий ряд, ближе к выходу на перрон. И повернулся так, чтобы видеть дверь с площади.