Книга Тот, кто не дошёл, страница 7 – Александр Фрост

Они посмотрели друг на друга.

— Я не пугаю, — сказал Ефим. — Я вам просто говорю, как есть. Я тут сто двадцать восемь лет и уходить не хочу, у меня тут всё. Но правило я не нарушу, потому что если я его нарушу, я перестану быть тем, кто я есть, и стану просто вором с чужим паспортом.

Он поставил кружку.

— И вот ещё что, — сказал он. — Я вам её и так хотел отдать. Я поэтому вас и ждал.

— Тогда зачем условие?

— А затем, что мне надо, чтобы вы её прочитали правильно, — сказал Ефим Кузьмич. — Вы её сейчас возьмёте как бумагу из уголовного дела. А она не бумага.

Астахов вышел с вокзала в час дня и до вечера работал по обычному: опрос, поручения, справка по Ковтуну.

В шесть он поехал на Тополиную.

Пашка был уже там — с апреля он приезжал по средам сразу после смены, в рабочем, и читал до одиннадцати, и Астахов давно перестал этому удивляться.

— Брат, — сказал Пашка снизу, услышав шаги. — Ты чего сегодня?

— Работа.

Астахов спустился и сел в кресло.

— Паш. Сколько нас было?

— Кого?

— Родов.

Пашка отложил тетрадь.

— Не знаю, — сказал он. — В книге про это нет.

— В книге про это нет, — согласился Астахов. — А в тетрадях?

— В тетрадях дед пишет только про наш, — сказал Пашка. — Я всё двенадцать прочитал, ты знаешь. Он пишет «мы», «у нас в роду», «наши». Про других — ни слова.

— Ни разу?

— Ни... — Пашка остановился.

Он полез на полку и снял четвёртую тетрадь, за девяносто шестой год, и стал листать быстро, послюнив палец.

— Вот, — сказал он. — Я на это внимания не обратил. Слушай.

«7 октября. Ездил в Волоцк на похороны. Хоронили не своего, но из работающих. Народу было четверо, включая меня.

Сказал вдове: если что останется — не выбрасывай, отдай кому надо. Она сказала, что не знает, кому надо. Я сказал: узнаешь.

Возвращался и всю дорогу думал: было четверо, стало трое.»

Пашка поднял голову.

— «Из работающих», — сказал он.

— Значит, были другие, — сказал Астахов.

— И дед их знал.

— И дед про них не написал ни строчки в книге, — сказал Астахов. — Ни имён, ни адресов.

Пашка усмехнулся невесело.

— Он про них не написал ровно потому, почему не написал про тихих, — сказал он. — Перепишешь — кто-нибудь найдёт.

Астахов встал и подошёл к третьему стеллажу, где на наклонной подставке лежала «Книга родов и обличий».

— Паш. Ты когда-нибудь смотрел на неё как на предмет?

— В смысле?

— Не читал, а смотрел, — сказал Астахов. — Переплёт, бумага, нитки.

Он открыл её и стал листать не глядя в текст.

Он делал это впервые за полтора года.

Страницы шли разного возраста: первые — плотные, желтоватые; дальше почерк менялся раз десять; ближе к концу — вклеенные листы прошлого века, машинопись, фотографии уголками.

Астахов дошёл до конца и остановился.

Последние двенадцать листов были пустые.

А между шестьдесят вторым и шестьдесят третьим шёл шов — грубее остальных, нитка светлее, стежок крупнее.

— Паш, посвети.

Пашка поднёс лампу.

Астахов наклонился и увидел то, чего не видел никогда, потому что никогда не смотрел: у корешка, под нитками, торчали остатки — узкие бумажные язычки, обрезанные почти вровень.

Вырезанные листы.

Не вырванные — вырезанные, аккуратно, ножом, и потом переплетённые заново.

— Сколько? — сказал Пашка шёпотом.

Астахов считал долго.

— Девять, — сказал он.

Девять вырезанных листов Астахов с Пашкой искали всё лето.