Книга Опознание, страница 72 – Алексей Градов

Майор Гранин неподвижно стоял над металлическим столом, сжимая в окоченевших, покрытых мелкими ссадинами пальцах дешевую пластиковую ручку. Его мокрая брезентовая куртка, тяжелая от впитавшейся ледяной воды и грязи, бесформенной грудой валялась в темном углу прозекторской. Следователь был бледен как полотно, каждый вдох давался ему с мучительным, едва сдерживаемым стоном из-за скованных корсетом сломанных ребер, но в его воспаленных, покрасневших от хронического недосыпа глазах горел холодный, беспощадный огонь абсолютного торжества. Это было подлинное торжество следственного упорства, невероятной выдержки над прогнившей, коррумпированной системой, которая теперь, под давлением железобетонных фактов, была вынуждена с позором признать очевидное.

— Пиши, Денис, — хрипло, надтреснутым голосом бросил Гранин, не отрывая тяжелого взгляда от воскового, застывшего лица убитого архитектора. — Официальный протокол осмотра трупа. Время начала: ноль четыре часа сорок минут. Личность достоверно установлена на месте. Теперь у нас официально числятся два трупа одного и того же человека. Первый — это несчастный бездомный бродяга Вьюн, сожженный заживо в угнанном микроавтобусе на четырнадцатом километре трассы исключительно ради инсценировки смерти. И второй — вот этот, настоящий Липинский, с проломленным монтировкой черепом, привязанный ржавой проволокой к бетонным камням и безжалостно утопленный в кессоне строящейся дамбы. Вся их гениальная многомиллионная фальшивка раскрыта до основания. Идеальное преступление олигарха только что захлебнулось ледяной водой.

Молодой оперативник Кисляк, сидящий в углу секционного зала на жестком металлическом табурете, остервенело бил по клавишам принесенного служебного ноутбука, с пулеметной скоростью превращая рубленые слова шефа в строгий, не терпящий двусмысленностей процессуальный текст.

В этот самый момент тяжелая, обитая листовым железом дверь морга с оглушительным лязгом распахнулась, впуская в прохладное помещение полковника Бабича. Начальник следственного управления, срочно выдернутый из теплой постели экстренным звонком дежурного, ввалился в зал в наброшенном прямо поверх домашнего кашемирового свитера дорогом итальянском пальто. Он был крайне раздражен, багрово зол и уже готов был разразиться отборной начальственной бранью за вопиющее нарушение субординации и самовольный выезд отстраненного от дела сотрудника на закрытый режимный объект порта. Но все гневные слова мгновенно застряли у него в горле, превратившись в невнятный хрип, едва его бегающий взгляд упал на ярко освещенный лампами стальной стол.

Бабич остановился как вкопанный, словно натолкнулся на невидимую стену. Густая кровь в одну секунду отлила от его пухлого, холеного лица, сделав его цвет абсолютно неотличимым от белой кафельной плитки на стенах морга. Его привычное высокомерие, спесь и непоколебимая уверенность в собственной неприкасаемости испарились без следа. Полковник в немом, парализующем ужасе уставился на остекленевшие, открытые глаза Липинского, на страшную, заплывшую черной запекшейся кровью глубокую вмятину на его правом виске, на приметную гладкую культю левого безымянного пальца. В это мгновение до коррумпированного начальника с чудовищной, неотвратимой ясностью дошел весь истинный масштаб развернувшейся катастрофы.