Книга Фантомный свидетель, страница 69 – Алексей Градов

Только факты. Без оперских сказок.

Краснов медленно открыл глаза и сфокусировал взгляд на тусклой лампе под потолком, вокруг которой вилась одинокая, чудом выжившая в подвале моль. Он собирался с мыслями, выстраивая в голове цепочку событий не как следователь, препарирующий чужую ложь, а как подсудимый, произносящий свое последнее слово.

— Три года назад, осенью, я начал забывать мелочи, — голос Ильи звучал глухо, лишенный привычных командирских обертонов. Он говорил медленно, словно каждое слово приходилось вытягивать из глубины легких с физическим усилием. — Сначала это казалось смешным. Забыл ключи от сейфа. Забыл фамилию понятого, которого опрашивал полчаса назад. Потом я приехал на место двойного убийства на Лиговке и поймал себя на том, что пять минут стою над трупом и не могу вспомнить, как зовут моего собственного стажера, который стоял рядом.

Марина слушала, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, но дуло травматического пистолета, опущенное к бетонному полу, больше не поднималось.

— Я пошел к Ливанову, — продолжил Краснов. — Это наш ведомственный невролог. Мы с ним служили еще в нулевых. Он втайне от начальства провел меня через томограф, сделал МРТ с контрастом. Я думал, у меня опухоль. Или микроинсульт из-за давления.

Следователь горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его осунувшееся лицо.

— Оказалось, все гораздо прозаичнее. И страшнее. Ранняя атрофия гиппокампа. Атипичное когнитивное снижение. Мой мозг, Марина, разучился переводить кратковременную память в долговременную при пиковых нагрузках. Стресс, недосып или резкий скачок адреналина действуют на меня как кнопка «Удалить». Я остаюсь в сознании. Я хожу, говорю, принимаю решения, даже стреляю. Но пленка не записывается. А потом я прихожу в себя и вижу перед собой черную дыру.

— Болезнь Альцгеймера? В сорок два года? — тихо спросила стажер. В ее голосе сквозил профессиональный скепсис, смешанный с зарождающимся ужасом.

— Нет, не Альцгеймер. Специфическая нейродегенерация. Ливанов сказал, что это как износ жесткого диска. Механика работает, а сектора битые, — Илья сглотнул, смочив пересохшее горло. — Он сказал, что меня комиссуют с волчьим билетом. Лишат оружия, допуска, отправят на пенсию по инвалидности. А я ничего не умею, кроме как копаться в чужой грязи. У меня нет семьи, нет хобби, нет дачи с грядками. У меня была только работа.

Краснов перевел взгляд на девушку, ища в ее глазах хотя бы искру понимания.

— Я умолял его не писать официальный рапорт. Мы договорились. Он прописал мне жесткий курс. Мемантин, ингибиторы холинэстеразы, мощные ноотропы для поддержки нейронных связей. И транквилизаторы, чтобы гасить панические атаки, когда я осознаю, что снова потерял кусок времени. Никакого галоперидола. Никакой шизофрении. Это таблетки для удержания памяти, а не для лечения бреда.

Марина нахмурилась, ее аналитический ум быстро сопоставлял услышанное с тем, что она видела собственными глазами в последние недели.

— Блокнот, — внезапно сказала она. — Вы никогда с ним не расстаетесь. Вы записываете туда всё, вплоть до цвета обоев в прихожей свидетеля.

— Мой внешний жесткий диск, — кивнул Краснов. — Я превратил свою жизнь в алгоритм. Одинаковые костюмы. Один и тот же маршрут до работы. Одна и та же кофейня. Все для того, чтобы минимизировать стресс и не давать болезни повода для сбоя. И это работало. Три года это работало идеально.