Книга Мама на замену, страница 27 – Варя Нуан

— Да бросьте пороть чушь! — я резко подаюсь вперед всем телом, почти касаясь ее пальцев на раскрытой тетради. От нее пахнет горьким кедром, крепким черным кофе и холодным дождем. Запах въелся в стены моей комнаты, вытесняя застарелую пыль и затхлость. — Вы сидите здесь лишние полчаса! Зачем? Жалеете меня?

— Я не занимаюсь благотворительностью.

— Тогда почему сидите?!

— Потому что четырнадцатого числа ты ждал поездку.

Воздух моментально застревает в легких колючим комком. В горле вспыхивает резкая, удушливая сухость.

— Откуда… откуда вы знаете?

— Ты выронил черновик с датой на кухне. Твой отец нашел огрызок карандаша.

— Он рылся в моих вещах?! Скотина! Ненавижу!

— Он наступил на него у холодильника, Никита. Хватит искать врагов там, где лежит обычная человеческая растерянность. Кто должен был приехать четырнадцатого октября?

Я молчу. Челюсти стискиваются с такой силой, в ушах начинает звенеть тонкий противный писк. Пальцы судорожно комкают край засаленной толстовки. В висках стучит кровь. Я поклялся себе ни одной живой душе не говорить про Ольгу. Ни отцу, ни завучу, ни тем более этой породистой, ледяной училке, на которую пускает слюни Грачёв-старший.

— Она не приехала, — глухо роняю я в столешницу, чувствуя, как горят уши.

— Мать?

— Какая вам разница?

— Ты завалил три контрольные подряд, потому что караулил ее звонки.

— Она обещала! — я срываюсь на крик, бью кулаком по дубовому краю стола. Чернильница вздрагивает. — Обещала прилететь на гребаную премьеру спектакля в Москве! Писала в августе: «Никитка, увидимся в середине октября, я куплю нам билеты на теннис». Я выучил этот чертов параметр у доски! Решил сложнейшую систему уравнений! Написал ей прямо из класса: «Я получил четыре, ты прилетела?» Знаете, сделала эта тварь?

Вера не вздрагивает от моего крика. Смотрит прямо в глаза. Спокойно. Неподвижно.

— Что она сделала, Никита?

— Прочитала! Две зеленые галочки на экране загорелись сразу же! Прочитала и вышла из сети! Ни слова! Ни одного сраного знака препинания!

Слезы ярости выжигают глазные яблоки. Я яростно тру веки рукавом, сдирая кожу до крови. Дышу рвано, хрипло, давясь собственной беспомощностью. Горло перехватывает спазмом.

— Она бросила меня, да? Скажите прямо! Вы же любите рубить правду-матку! Бросила ради чужого мужика?

Вера медленно поднимает руку. Ее пальцы — длинные, прохладные, с аккуратными короткими ногтями — ложатся поверх моего сжатого кулака. Кожа горит от ее прикосновения. Никакой фальшивой жалости. Никаких материнских сюсюканий. Жесткая, тяжелая, уверенная хватка.

— Она сделала выбор в пользу собственной новой жизни, Никита. Это ее ответственность, ее слабость.

— Ей плевать на меня!

— Ей не хватило смелости признать правду перед сыном. Взрослые часто ведут себя трусливо, когда ломается привычный мир.

— Отец говорит, она свалила за океан навсегда. Что я ей нахрен не нужен.

— Твой отец ранен этим уходом точно так же, ты. Он защищается агрессией и стройками. Ты защищаешься ненавистью и двойками в журнале.

— Вы защищаете его?

— Я констатирую факт.

— Он спал с ней пятнадцать лет, а теперь хочет затащить в постель вас!

Вера не убирает руку с моего кулака. Ее пальцы сжимаются крепче, фиксируя сустав:

— Моя личная жизнь не имеет никакого отношения к твоей матери. И к твоим оценкам. Ты проецируешь свою брошенность на каждого, кто переступает этот порог. Боишься, если покажешь слабость, тебя снова растопчут.