Книга Венецианский роман, страница 70 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Но это же шантаж!

— Скорее, государственный налог.

— Значит, даже в Венеции их могли выгнать в любой момент?

— Да, но все-таки с некоторым послаблением – с предварительным предупреждением.

— Очень мило!

Я представила себе Давида, с трудом поднимающегося по узкой лестнице, один пролет за другим, на седьмой этаж одного из этих высоченных домов; он входит и объявляет мне (я приняла иудаизм), что все кончено, нас выгоняют; надо собрать самые необходимые вещи, запихнуть их в его обшарпанный чемодан и уехать. Но куда? Кто знает… Опять кружиться по свету… На Корфу, в Салоники, в Негропонте – как получится. Но это безумие, никакой уверенности в будущем, никакой стабильности, это не жизнь…

— Разве это жизнь? – сказала я.

— Аа… – откликнулся мистер Сильвера.

Он взглянул на меня с какой-то невыразимой печалью, а потом, через некоторое время, бросил красный листок на мостовую, среди ореховой скорлупы и опавших листьев.

— Аа… – повторил он, не глядя на меня.

Во мне словно что-то оборвалось. Я почувствовала с отчаянием, что в этот момент я могла бы понять то, чего не понимаю, – и это моя вина: я оказалась не на высоте…

Из боковой улочки на площадь вышел коренастый мужчина небольшого роста в бархатной куртке; он в нерешительности замедлил свой шаг и остановился, сунув руки в карманы и глядя на играющих мальчиков.

Жизнь – не только евреев, но всех людей, включая меня, – такова: шаткая, висит на ниточке, всегда под угрозой, в любой момент может исчезнуть; наверно, именно это он хотел мне сказать, а я не сумела понять. Что ни для кого не существует ни настоящей стабильности, ни глубокого укоренения в одном месте, что даже сам хазер неустойчив: он плавает в воде и может быть отнесен бог знает куда, на Корфу или к Смирне, Антиохии, Константинополю, look, look, Mr. Silvera!

Мяч медленно подкатился к мужчине в куртке, и он, вытащив руки из карманов, приготовился ударить по нему ногой.

Может быть, из-за этого все ненавидели и преследовали евреев? Потому что они подрывали надежду людей на постоянство, мечту о стабильности, воплощая собой непоправимую временность всего на свете. Даже любви. И прежде всего – любви.

Дети застыли в ожидании. Мужчина сосредоточился, прицелился, сильным рывком выбросил ногу… и не попал по мячу, который продолжал медленно катиться по мостовой.

— Эй, вали отсюда! Тебя никто не звал играть с нами! – крикнул на венецианском диалекте один из мальчуганов.

Двое других побежали схватить мяч.

— Пошли, – сказала я, поднимаясь.

Мужчина, проглотив унижение, снова засунул руки в карманы и удалился по направлению к одному из двух мостиков, а мы направились к другому; и только постепенно затихающие крики детей хоть немного оживляли гетто.

Теперь по нашему плану мы должны были посетить лавку в квартале Листа-ди-Спанья. Это должно быть забавно; так нам казалось до прогулки по гетто. Речь шла о лавке подержанной одежды, которую мистер Сильвера посещал в прошлом; как мы выяснили в отеле, она все еще существовала.

Было совершенно невозможно представить себе, что мистер Сильвера появится на сегодняшнем ужине во всем новом. Прежде чем опуститься до блестящего, только что с фабрики, с негнущимися рукавами смокинга или до черного, как из пошлого сериала, таксидо, надо испробовать другой путь, – путь антиквариата – в надежде найти в комиссионных магазинах старую одежду, которая, не будучи слишком изношенной, сохраняла бы на себе отпечаток прошлого, историческую патину, достойную мистера Сильверы. Приятная задача, веселая игра в переодевание.