Книга Венецианский роман, страница 68 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Ну вот, подумала я обиженно: сам ничего толком не знает, а может быть, не хочет говорить со мной об этом.

И тут он сообщил, что венецианские евреи уже в середине XVI века говорили не «гетто», а «хазéр».

— Вот как?.. Хазер… – повторила я с облегчением.

И я совсем успокоилась, когда получила дополнительную любопытную информацию, которую не замедлила присоединить к своим фантастическим измышлениям. Я узнала, что, по специальному декрету Республики, еврейская община была обязана содержать трубача-христианина, который каждый вечер подавал сигнал к закрытию ворот, и четверо стражников всю ночь разъезжали в гондоле по каналам, отделяющим гетто от города. (Я представила себе, как Давид, в накинутом на плечи длинном плаще, прыгает из окна в какую-то лодку и отправляется на свидание.) Я также узнала, что, выходя за ворота гетто, евреи обязаны были надевать желтые шапочки (я с ужасом представила себе Давида в этом унизительном головном уборе), хотя на практике мало кто соблюдал это предписание (и слава богу). И что еврейские врачи были очень востребованы, так что они могли свободно выходить из гетто и возвращаться туда в любое время (вот хмурые ночные патрули кланяются Давиду, идущему с черным чемоданчиком в руках). Что с приходом Наполеона в 1797 году ворота были, наконец, снесены, разбиты на куски и сожжены, а народ, празднуя это событие, плясал вокруг Дерева свободы. И даже раввины, охваченные восторгом, весело прыгали вместе с простонародьем (Давид из-за угла смотрит на эту сцену с улыбкой, но сам стоит в стороне).

Простые фантазии? Сейчас я не могу сказать с определенностью. Может быть, этот безлюдный и меланхоличный квартал вызвал во мне потребность в красочных образах? Или влюбленность сделала меня такой восприимчивой? Или мистер Сильвера снова умело манипулировал мной, вызывая в воображении картины своим тихим голосом, частыми паузами, неуверенными интонациями?

Мы вошли в Старое гетто (которое на самом деле, как я узнала, на самом деле более позднее, чем так называемое Новое гетто; только плавильня была действительно старая) и остановились, чтобы прочитать еле различимые надписи на каменной стене в нескольких метрах от ворот. Многовековые дожди, туманы, ветры стерли с мрамора бюрократическую суровость, так что сейчас список различных запретов и наказаний выглядел жалко, как старое измятое письмо:

«…ЧТО КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ ЛЮБОМУ ЕВРЕЮ ИЛИ ЕВРЕЙКЕ, ПРИНЯВШИМ ХРИСТИАНСТВО, ЗАНИМАТЬСЯ ЧЕМ БЫ ТО НИ БЫЛО В ГОРОДСКОМ ГЕТТО И ВХОДИТЬ В ЧАСТНЫЙ ДОМ ЛЮБОГО ЕВРЕЯ ИЛИ ЕВРЕЙКИ – ПОД СТРАХОМ, В СЛУЧАЕ НАРУШЕНИЯ, ПОВЕШЕНИЯ, ГАЛЕР, НАКАЗАНИЯ ХЛЫСТОМ, ПОЗОРНОГО СТОЛБА И РАЗНЫХ ДРУГИХ НАКАЗАНИЙ, ПО СУЖДЕНИЮ ИХ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВ, С УЧЕТОМ ХАРАКТЕРА ПРЕСТУПЛЕНИЯ И СТАТУСА ПРЕСТУПНИКА».

В этом декрете, объяснил мне Давид, речь идет о марранах, которых считали носителями оппортунизма и двуличия. Они обращались в христианство либо по необходимости, либо по расчету; и им не доверяли. Они находились под постоянным наблюдением государства, которое подозревало их в том, что они продолжают тайно исповедовать старую религию. За ними шпионили, на них писали доносы, они подвергались шантажу; их никто не любил, их все презирали.

И я представляю себе Давида-маррана, предателя, ренегата, который пробирается по улочке, прижимаясь к стенам, прячется в подворотне, а из окон на него с безграничным презрением смотрят черноокие красавицы и величавые старцы. И я задаю себе вопрос: может быть, он, Давид Сильвера, и правда отступник и этим объясняются его увиливания, его уклончивость, его таинственность? Человек с двойным лицом, двойной агент. Может быть, даже и не еврей. Человек, который проник в наш мир с фальшивым паспортом и способен на любое отречение, на крутой разворот. Очень несчастный человек.