Книга Венецианский роман, страница 124 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

«She walks in beauty…»

* * *

Но у пристани красота осталась позади, а улица неизбежно вела их, хотя они как бы сопротивлялись этому, прямо к отелю, находившемуся совсем рядом; нелегкий выбор.

— Может быть, поднимемся? – спросила она, замедляя шаг. – Ты, наверно, должен уложить чемодан?

— Нет, я уже сделал это утром; сейчас он, должно быть, уже на борту, за ним прислали человека с корабля, – объяснил он.

— Аа, так ты знал…

— Я предполагал… Но если ты хочешь, давай поднимемся…

Однако этот ритуал – обняться в постели последний раз, соединиться в последний раз в головокружительном слиянии – приводил в ужас их обоих; это был риск, пойти на который у них не хватило мужества. Прибавит это хоть что-то к тому, что уже было между ними, или, наоборот, отнимет? Рассыплется страсть горькими каплями свинца или обратится в золото, как у алхимика?

Лучше отказаться от нее совсем и продолжать идти бог знает куда; и вот перед ними более приличная сувенирная лавка, и она, бросив быстрый взгляд на предметы в витрине (только женщина способна за одну секунду инвентаризировать вселенную), сказала:

— Ну вот, я нашла, что нужно. Подожди меня здесь, я куплю тебе сувенир.

Он послушно остался на улице и наблюдал, как она разговаривает с продавщицей, девицей с пухлыми пунцовыми губами. Вот она наклонилась и взяла что-то внизу витрины, потом вдруг обернулась, увидела, что он следит за ней, и сделала ему знак отойти, не смотреть. Он отошел на несколько метров и остановился перед магазином отделочных материалов.

Когда она вышла, на ее указательном пальце болтался крошечный пакетик, перевязанный золотой ленточкой.

— Вот твой венецианский сувенир. В обмен на монету.

— Спасибо, а что это?

— Не открывай его сейчас; откроешь, когда будешь один.

И сразу же, чтобы траурное звучание ее последних слов не успело распространиться, она добавила:

— Надо бы все-таки перекусить, я ничего не ела после вчерашнего павлина.

— Ты права. Я тоже.

— Не то чтобы я умирала с голоду, но если мы найдем какое-нибудь кафе…

— Сэндвич и омбру?

— Вот-вот, – улыбается она, – сэндвич и омбру.

Но первое встретившееся им кафе было узкое как коридор; зеркала на стене напрасно пытались расширить его пространство. Даже стульев не было, бармен в грязном пиджаке протирал прилавок, а под пластиковым колпаком ютилось несколько обветренных сэндвичей, напоминавших выброшенных из жизни пенсионеров. Настоящая забегаловка.

— Нет, это не пойдет, – решила она. – Поищем другое.

На этот раз им попался крикливый, в американском духе бар: слишком яркое освещение, громкая музыка, длинные ярко-желтые стойки, похожие на кормушки для скота, за которыми устроилась группа туристов. Они сидели, держа локти на пластиковой стойке, с соломинками в губах, и напоминали какой-то новый вид хоботковых насекомых.

— Слушай, вообще-то в двух шагах отсюда – Harry’s Bar. И в это время там не должно быть много народу.

— Конечно, конечно, согласен.

Мистер Сильвера спрашивает себя, не вызван ли ее выбор бара (вполне разумный; впрочем, он все равно не мог бы предложить ничего лучше) подспудной надеждой (тоже понятной), что Harry’s Bar может ее как-то развлечь или хотя бы отвлечь, послужить передышкой в этот полный агонии день. И действительно, как только они вошли в зал, на три четверти уже заполненный, тут же требовательно поднялась женская рука, чтобы привлечь их внимание, и еще двое повернули головы для приветствия; в улыбках, которые его спутница посылала в ответ, он не заметил ни малейшего усилия, ни тени раздражения. И он понимает, что с ее стороны происходит как бы разведка, проверка прочности того мира, в который она должна будет вернуться, когда он уедет; она хочет убедиться, что этот мир еще существует, что и завтра она сможет рассчитывать на человеческую поддержку, хотя бы на отвлечение застольной болтовней.