Книга Венецианский роман, страница 122 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Это было бы место, где можно немного отдохнуть, – настаивала я, – что-то вроде приюта.

— Нет, – ответил он. – случится пожар, или наводнение, или нашествие гуннов, или французы обстреляют из пушек. Вещи…

— Ну да, вещи устроены так…

Я спросила себя, знал ли он тот приют, что-то вроде ночлежки для моряков и паломников, который когда-то находился там, где сейчас сады Бьеннале; этот приют был разрушен все тем же Наполеоном вместе с соседним монастырем. Он назывался «Приют Господа Иисуса Христа», и мне захотелось узнать, случалось ли ему по иронии судьбы провести там ночь (если, конечно, «вещи», которые устроены так, допускают иронию).

— Но ведь это должно быть ужасно грустно – видеть, как все исчезает, одно за другим, горит, разрушается, разваливается от времени…

— Да, но много новых вещей появляется и развивается, год за годом…

И правда, он ведь наблюдал, как рос этот город, как строилась эта церковь. Сначала появилась строительная площадка, кишевшая каменщиками, потом был воздвигнут громадный неф, за ним кровля, сооруженная церковь заполнилась замечательными мраморными статуями, мозаиками, изукрашенными алтарями, драгоценными дарохранительницами, пюпитрами, балюстрадами, креслами, изготовленными самыми искусными мастерами. В течение следующих веков здесь добавлялись великолепные скульптуры, картины и фрески, созданные великими художниками, настенные каменные доски в память выдающихся мужчин и женщин, грандиозные гробницы отважных воинов, идеальных дам, патриархов, дожей, капитанов, послов, известных купцов. Какое впечатление должно было произвести на Давида это фантастическое нагромождение, этот невероятный исторический концентрат? Есть ли у него ощущение, что это не имеет никакого отношения к нему, с его маргинальной жизнью? Или, наоборот, колебания истории напоминают ему его собственные бесцельные путешествия и приводят к вечным пирамидам?

И я снова почувствовала себя раздавленной этими огромными стенами и колоннами, совсем крошечной и очень далекой от мистера Сильверы, или Башеви – неважно, и я снова подумала о легенде, о двух расходящихся дорогах, о двух противоположных приговорах, о бедном паломнике, не имеющем цели; я смотрела на него, не зная, что сказать, что сделать, кроме того, чтобы подняться со скамьи, взять его под руку и идти с ним по огромному пространству церкви (теперь было ясно, что заходить сюда не стоило).

Мистер Сильвера чувствует тепло руки своей спутницы через потертый твид рукава, и он отвечает на это маленькими знаками благодарности, когда они идут, переходя от одного Стояния Крестного пути к другому, в глубину храма. Но в этой ласковой теплоте ощущается что-то вроде сочувствия, которое ему не особенно нравится.

Конечно, дело не в гордости. Но мистер Сильвера не согласен с теми, кто объявляет его воплощением храбрости, неутомимости, героического упорства. Он-то совсем не так видит свое бродяжничество и свое одиночество.

Он не претендует на то, чтобы быть символом побед или поражений, славы или унижения, думает он, когда они идут вдоль нефа к чудесному, сверкающему апофеозу красного и золотого в самой глубине храма. Ему кажется, что он снова слышит монотонный, почти отрешенный, глуховатый голос человека, у которого он был однажды вечером в Рейнсбурге…