Книга Венецианский роман, страница 123 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

И вдруг сзади раздаются мощные звуки органа; они катятся, как ураган, между темными колоннами, наталкиваются на массивные стены и тяжелыми волнами отражаются от сводов. Кажется, что это голос самого храма, способный заглушить все другие голоса, и его благочестивая спутница сильнее сжимает его руку, как будто хочет его успокоить и защитить.

Аа, ласково улыбается ей мистер Сильвера. Но как ей сказать, что среди всех голосов, которые слышатся из глубины веков и тысячелетий, единственный, который имеет значение для него, – это голос Безымянного Экклезиаста?

— Суета сует, – говорит Экклезиаст, – суета сует… Я, Экклезиаст, сын Давида, я был царем в Иерусалиме и видел все, что творится под солнцем. Так вот: все есть суета и ловля ветра.

* * *

Теперь он сжимает ее руку, когда они выходят из сияния храма в уже наступивший темный вечер; запах восковых свечей сменяется тяжелым запахом стоячей воды в каналах. Чувство, что все, что они делают, они делают в последний раз, их не покидает, они полностью отдаются этой сопричастности неизбежному ритуалу.

Этот ритуал требует все время прижиматься к стенам домов, чтобы их не смели шумные группы туристов, топающих мимо них, словно табуны диких лошадей.

Этот ритуал требует зайти в табачную лавочку купить бритвенные лезвия для отъезжающего («Еще пачку?» – «Нет, спасибо»).

Этот ритуал требует свернуть на узенькую таинственную улочку, где невозможно идти рядом.

Этот ритуал требует переправиться на другую сторону Большого канала.

На маленькой пристани все ждут, пока гондола отойдет от противоположного берега, весело освещенного фонариками и напоминающего о Рождестве. Через минуту гондола ныряет в темноту канала, она едва различима на воде. И вот она уже причаливает, одни пассажиры выходят, а новые, среди которых мистер Сильвера со своей контессой, заходят в нее.

И это тоже ритуал: это их первая и последняя гондола. Они стоят, пошатываясь, тесно прижавшись друг к другу, и смотрят на белые, красные, зеленые лучи света, бегущие в двух направлениях, на золотистые качающиеся отражения дворцов; они слышат, как волны разбиваются о корпус лодки, которую гондольер своим длинным веслом ведет строго по диагонали. Мистер Сильвера выходит на берег первый и протягивает руку, как полагается по ритуалу, пассажирке рейса Z114, помогает ей подняться по скрипучим шатающимся ступенькам деревянной лестнички. Потом он убирает свою руку и смотрит, как она идет, четко вырисовываясь на фоне блестящих складок Большого канала и неясных очертаний крыш, колоколен и куполов, выступающих из венецианской ночи. И он кланяется ей и произносит с ритуальной галантностью:

— Ты идешь прекрасная, как ночь.

«She walks in beauty, like the Night…» Вот как, мистер Сильвера, еще и лорд Байрон! Как будто, чтобы сойти с ума, недостаточно твоих пирамид, забывчивой дамы, раввина Шмельке и старого дома в Рейнсбурге… И больше никогда, где бы мне ни случилось находиться, когда небо темнеет и кортеж созвездий начинает свое движение, я не смогу видеть ночь иначе, как волшебную фигуру, которая идет, или (более торжественно) шествует, во всей своей красе. Никогда больше я не смогу надевать украшения для праздника, выходить, накинув шаль, на террасу или прогуливаться по пляжу в полнолуние и при этом не услышать голос, немного печальный, немного ироничный, мистера Сильверы, который погружает меня в эту красоту.