Книга Поцелуй Снегурушки, страница 46 – Мария Тиамат

— Боюсь я, Иван. – Аксинья шмыгнула носом и вдруг съежилась, как от удара. – Суда твоего боюсь, коли узнаешь слишком много. И обо мне в том числе.

И такой затравленной и несчастной она вдруг показалась ему, что вся обида прошла. Осталось лишь желание чисто и искренне говорить по душам, чтобы свет, разгорающийся от беседы, рассеял окутывающую их сердца тьму. Иначе для чего еще даны друг другу люди?

— Зачем мне судить тебя, если ты уже достаточно наказана вечным пребыванием здесь? – вздохнул он и заставил себя ободряюще улыбнуться, как если бы перед ним находилась Марьянка. – В конце концов, твоя земная судьба меня не касается. Зато сейчас ты – вся моя надежда разобраться, как одолеть Снегурушку. Поэтому я прошу, чтобы ты, ну… больше мне доверяла. Я ведь не враг тебе. – Он неловко развел руками, волнуясь о том, какое впечатление произвела его речь.

Аксинья казалась ему маленьким испуганным зверьком, приручить которого можно, лишь выверяя каждый шаг. И он крался по этой тропе, бережно взвешивая каждое слово.

— А о том, кто ты такая, если нельзя, не буду спрашивать. – Вот тут он, конечно, слукавил, памятуя свой недавний сон и втайне уповая, что прошлое спутницы ему больше не приснится.

Аксинья наконец шевельнулась, и Иван вдруг увидел, что она робко и как-то обрадованно улыбается, как если бы родители отпустили ее на весенние гуляния с подругами.

Когда давно копившееся напряжение разряжается, каким бы ни был исход, все так или иначе испытывают облегчение. И Иван тоже почувствовал себя значительно бодрее, даже степь перестала отталкивать безжизненностью. Потому что где двое – там нет места одиночеству.

Побеседовать ему с Аксиньей, правда, так и не удалось: оберег вскоре начал тянуть в сторону перелеска, и, продираясь сквозь заросли бересклета и бузины, приходилось не вести разговоры, а обороняться от острых веток, которые так и норовили выколоть глаза. Над кустарником господствовали внушительные, раскидистые дубы и ясени. Их кипучая листва пенилась в вышине, точно прибой. Добравшись до одного из деревьев, Иван обнаружил, что, в какую бы сторону они дальше с Аксиньей ни повернули, оберег неизменно требовал вернуться.

— Значит, надо лезть наверх, – заключила Аксинья. – Давай теперь лучше ты первый. А я за тобой, для подстраховки.

Иван запрокинул голову: отсюда, от подножия, дерево казалось исполинским, вонзаясь верхушкой в сердцевину неба. Двух человек точно выдержит, а то и десятерых. Но что им было делать там, наверху? Впрочем, Иван постепенно переставал чему-либо удивляться. Пожав плечами, он подпрыгнул, цепляясь за нижний сук, и подтянулся. Восхождение началось.

Ясень попался ветвистый, топорщился узловатыми и толстыми сучьями, будто специально подставлял их под ступню; карабкаться было легко. Только вот дерево все тянулось и тянулось, не зная завершения. Порой Иван останавливался, прислонялся к шершавому стволу, давая гудящим рукам роздых, и смотрел на амулет, но тот упрямо требовал продолжить путь. Казалось, они давно должны были или достигнуть верхушки, или оказаться гораздо выше уровня рощи, но крупная, упругая листва все так же мельтешила перед глазами и даже как будто сгустилась, лезла в уши и рот.

Солнце уже клонилось к закату, проглядывая сквозь крону ярко-малиновым диском. Облака полыхали огненным золотом. В мысли Ивана закралась скребущаяся тревога о том, что им делать, если наступит ночь, а устроить привал по-прежнему будет негде. Ясень больше не внушал ему доверия: он казался враждебным и словно норовил запутать, вымотать путников до изнеможения, чтобы затем стряхнуть их со своих веток, как увядшие плоды, в смертельный полет.