Книга Корица, вино и немного желания, страница 73 – Элис Рид

— Это отчёт.

Она говорила короче меня, не украшала паузы. Когда волновалась, начинала раскладывать предметы по прямым линиям. Я заметила, что полотенца лежат краями к краям, и перестала требовать от неё более тёплых слов.

В Книге сохранилась строка: «Развяжи сердце, но свяжи руку ценой».

Я всегда читала «свяжи» как усиление привязанности. Теперь поняла, что речь могла быть о задержке. Но цена чего — желания, поступка, отказа — оставалась неясной.

Джордж после опыта сидел у печи, пил чай и постепенно снова заинтересовался спором о дренаже. Мы записывали возвращение эмоций каждые пять минут.

— Я знал, что люблю жену, — сказал он. — Но это было как знать длину стены. Без ощущения, зачем она нужна.

Антижелание не возвращало выбор. Убирало материал, из которого выбор строится.

Агата подвинула мужу сахарницу. Джордж положил в чай две ложки и поморщился — слишком сладко. Этот маленький жест обрадовал нас сильнее, чем должен был: вкус вернулся вместе с раздражением.

— Лодку всё равно не покупаем, — сказала Агата.

— Обсуждаем завтра.

— Вот теперь ты похож на себя.

Они ушли под руку, споря о дренажной канаве. Я осталась в лаборатории с чувством, которое не удавалось назвать одним словом. Вина была частью. Облегчение — тоже. Ещё было уважение к женщине, которая остановила мой опыт быстрее меня.

Я внесла в журнал её имя рядом с решением об остановке. Не «наблюдатель». Не «жена добровольца». Агата Пелл, соавтор границы.

Доклад совету занял четыре страницы. Я написала его без фразы «опыт в целом показал»: в целом ничего полезного он не показал. Указала провал, время восстановления и момент, когда едва не увеличила дозу. Последняя строка далась тяжелее признания о бочке. В ней не было эффектной вины, только конкретная слабость контроля.

На публичном чтении отчёта советник Кроу спросил, почему городу снова следует доверять Морвейнам исследование магии Морвейнов. Вопрос звучал несправедливо только первые секунды.

— Не следует доверять без проверки, — ответила я. — Поэтому в каждом опыте будут врач, внешний наблюдатель и письменное согласие. Результаты получит совет, включая неудачные.

— А если вы решите, что времени нет?

— Тогда опыт не проводится.

Он попросил внести ответ в протокол. Я согласилась. Обещание перед людьми ограничивало будущую меня лучше благородного намерения в комнате.

После заседания репортёр спросил, не разрушает ли такая осторожность ведьмовское искусство. Я показала на ожог Тома, на список пострадавших и сказала:

— Искусство, которое существует только без свидетелей, слишком похоже на плохую привычку.

Фраза вышла цитатной, красивее, чем я хотела. Газета наверняка напечатает. Я добавила конкретно: рецепт «антижелания» уничтожен, повтор запрещён, медицинские данные переданы Адриану. Практические подробности испортили афоризм и спасли смысл.

Адриан прочёл и вернул с двумя поправками. Не смягчил.

— Вы не считаете, что после этого мне запретят участвовать? — спросила я.

— Могут ограничить опыты. Это не то же самое, что признать вас бесполезной.

Адриан вернул отчёт и отдельно указал пальцем на исправленную дозу.

— Очень врачебное утешение.

— Я не утешаю. Я разделяю два разных вывода.

Я подумала, как часто соединяла их сама: ошиблась — значит, недостойна; отказали — значит, незаметна; мужчина злится — значит, перестал желать. Драматичный ум любил окончательные формулировки. Хитрый находил обход. Взрослый, видимо, должен был выдержать ограниченный вывод.