Книга Корица, вино и немного желания, страница 40 – Элис Рид

У ресторана нас остановил Артур Дейн из фотоателье. В сентябре мы танцевали на площади; теперь он посмотрел на тележку, на Тома, снова на меня и выбрал выражение лица мужчины, который считает себя участником истории прежде, чем его пригласили.

— Мара, если Белл заставляет тебя таскать ящики, я могу предложить занятие приятнее. Мне нужен человек для витрины с осенними портретами.

Он говорил легко, и я ответила в том же тоне:

— Для портрета или для ужина после него?

— Ужин повысил бы художественную ценность.

Флирт привычно лёг между нами, как солнечное пятно. Я могла поддержать его ещё минуту, проверить, следит ли Том, заставить двух мужчин почувствовать себя соперниками. Такая сцена получилась бы эффектной и жестокой.

— Портрет обсудим в лавке, — сказала я. — Ужин не обещаю. Ты мне нравишься, Артур, но не тем способом, ради которого стоит пропускать вечер в фотоателье.

Он поморщился, затем всё же улыбнулся.

— Ты могла оставить мне надежду до пятницы.

— Могла. Тогда в пятницу тебе было бы хуже.

Артур забрал отказ без унижения, но не без боли. Улыбка исчезла раньше, чем он отвернулся. Я выдержала это. Доброта не требовала сделать вид, будто ясная граница никого не ранит.

Мы с Томом двинулись дальше. Он молчал до перекрёстка.

— Ты всегда так прямо?

— Нет. Обычно оставляю человеку мягкий выход.

Артур уже скрылся за углом, и проверять последствия было поздно.

— Сейчас не оставила.

— Потому что мягкий выход Артур принял бы за следующую дверь.

Том кивнул. Ни ревности, ни похвалы. Потом спросил, можно ли задать личный вопрос. Я разрешила.

— Тебе нравится флиртовать, даже когда не хочешь отношений?

— Да. Нравится движение разговора, момент, когда человек замечает игру. Нравится собственное тело рядом с чужим вниманием. Иногда нравится проверить, могу ли.

Том принял ответ без ревнивой улыбки; это вынудило меня услышать последнюю часть самой.

— Последнее опаснее.

— Знаю.

Он поправил ремень на ящике.

— Я не хочу, чтобы ты перестала. Хочу понимать, когда это игра, а когда обещание.

Слова задели будущее, которое мы не имели права обсуждать, пока он мог быть под воздействием.

— Вернёмся к этому после восьми часов, — сказала я.

— Если я вспомню спросить.

Мы оба замолчали. Его шутка могла быть симптомом или настоящим страхом. Я записала время и снова посмотрела на дорогу.

Артур согласился зайти с образцами и ушёл. Том тем временем проверял номер на донышке бутылки. Ни тяжёлого взгляда, ни вопроса, ни попытки положить ладонь мне на спину как табличку о собственности.

— Ты ничего не скажешь? — спросила я, когда мы снова покатили тележку.

Он поднял голову не сразу.

— Об отзыве партии — много. Об Артуре ты сказала всё, что считала нужным.

Это должно было обрадовать. Вместо этого я ощутила досаду: Том отказался участвовать в спектакле, который я едва не устроила, и оставил мне ответственность за собственные слова.

Дальше мы шли молча. Набережная тянулась вдоль серой воды; ветер гнал по плитам красные листья и запах рыбы от утреннего рынка. Тележка подпрыгивала на стыках. Том вёз её одной рукой, второй придерживал список. Я пару раз предложила сменить его, но он объяснил, что колесо тянет вправо и к нему нужно привыкнуть. Не «тяжело для женщины» — конкретная неисправность.