Книга 1812, страница 113 – Андрей Булычев

— Подставляй, не зевай! — воскликнул весело усач, и все офицеры со смехом и шутками потянулись к костру. Вскоре у каждого в посудине была налита приличная порция.

— Господа, тост! — провозгласил распорядитель, и майор Клинберг поднял свою кружку.

— Господа, за Отечество и Государя! — громогласно провозгласил он. — За храбрость и за победу! За славу русского оружия и за драгунскую доблесть! Ура, господа!

— Ура-а! — взревели офицеры. — Первый тост до дна!

Горячий, сладковатый и такой приятный, с оттенком лёгкой горечи и жжения (отсюда и название) напиток потёк по глотке. Господи, ну какой же он был крепкий! У Тимофея перехватило дыхание.

Всё, торжественная часть мероприятия закончилась, и теперь все вольны были наливать себе жжёнки кто сколько хотел, могли провозглашать тосты, рассказывать анекдоты и стихи. Вольны были спорить, петь и веселиться. Грандиозная офицерская пьянка началась!

— Тимофей, Тимофей, ты чего с пустой кружкой?! Тимофей! — Копорский дёрнул его за руку. — Пошли со мной выпьем, друг! Мы же с тобой на Кавказе в одной яме! Ты меня на себе сколько тащил! Господа, господа, дайте мне половник, я сам Тимофею налью! Это человек, которому я жизнью обязан!

Никто особо никого уже не слушал, у каждого был свой собеседник и своя тема. С большим трудом распорядитель призвал пару раз всех присутствующих к общим тостам, удалось ему продекламировать и несколько стихов. Если первые были о войне и любви, то последние вызывали общий хохот и недвусмысленные шутки.

Два молоденьких прапорщика из второго и третьего эскадронов устроили некое соревнование, кто кого в питие крепче. В стволы разряженных пистолей вливалась жжёнка, и они их опрокидывали под общий смех и ободряющие возгласы.

Выиграл тот, что был из третьего эскадрона, его противник влил в себя половину из ствола и опрокинулся на спину, захрапев. Победителю налили ещё кружку, и, пригубив из неё немного, свалился с ног и он.

Сознание обволокло тугой, мутной пеленой. Как дошёл до своего дома, Тимофей уже не помнил. Проснулся он от рвотного позыва.

— Вот-вот тазик, вашбродь. — Клушин подставил ему небольшую деревянную шаечку. — Да вы не стесняйтесь, Тимофей Иваныч, опростайтесь. А я потом вам огуречный рассол дам.

Весь день голова дико, неистово болела. Казалось, она была набита горячей ватой, пропитанной свинцом. Каждый стук сердца отдавался тяжёлым, тупым ударом в висках, а глаза щипало так, будто кто-то насыпал в них песок и потом полил уксусом. Вкус во рту был таким, будто там ночевал целый полк кошек, оставив после себя лишь горькую сухость и привкус вчерашнего дыма.

Голова гудела не только от боли, но и от навязчивого повторения вчерашних глупостей, сказанных слов и поступков. Самоосуждение было не менее тяжёлым, чем физическое страдание.

Впрочем, такое состояние было сейчас у всех офицеров полка. Глубокое похмелье — обычное состояние после жжёнки.

— Чтобы я ещё хоть раз эту дрянь выпил! Да ни в жизнь! — в который уже раз уверял себя Тимофей.

— Э-эх, посторонись! — Мимо вытянувшейся из городских предместий колонны драгун, покрикивая, прорысил большой отряд казаков. Пыль, поднятая копытами дончаков, оседала на мундирах и лицах кавалеристов.

— Напылили, подлецы, — недовольно проворчал Мозырев. — Шли бы как все, общей колонной, нет ведь, с выкрутасами и с озорством им скакать нужно!