Книга 1812, страница 1 – Андрей Булычев

— Господа офицеры, за здравие государя императора наше троекратное: два коротких, один протяжный!

— Ура! Ура! Ура-а-а!..

Тимофей застонал и, прижав ладонь к больной голове, открыл глаза. Сквозь щель в натянутой занавеске пробивался серый, тусклый свет, а значит, он сейчас был на постое, в своей постели. Такая реалистичная картина шумного застолья исчезла, оставив после себя лишь тяжкое похмелье. Занавеска, отделяющая его угол от остальной части дома, раздвинулась, и он увидел Драгану.

— Пить, пить, Тимо. — Женщина протянула ему небольшой глиняный кувшин.

— Какой ужас, — промолвил Тимофей, приподнимаясь. Ставшую такой тяжёлой голову кружило и сдавливало словно бы тисками, в висках тукало.

— Пить, Тимо, пить, — настойчиво повторила Драгана. — Много пить.

Тяжело выдохнув, он прижал к губам посудину, и в пересохшее от жажды горло влилась густая кислая масса.

— Что за гадость? — прошептал он, борясь с явным желанием организма вытолкнуть всё обратно. — Воду, можно мне просто обычную холодную воду?

— Вода нет, лапте акру^[1], — покачав головой, произнесла женщина. — Пить, много пить, Тимо, хорошо.

— Это же простокваша, — принюхавшись, пробормотал Тимофей. — Не могу я это сейчас пить, меня сейчас точно вырвет. — И, передав кувшин хозяйке, упал в изнеможении на постель. Та лишь поцокала языком и вышла из занавешенного угла. Тяжёлые веки снова закрылись…

— Господа, за новоиспечённых офицеров, получивших сегодня свой первый чин! За подпоручиков! За штабс-капитанов! Тимофей, а ну-ка, поднимай! За тебя ведь тоже пьём! Тимофей!..

— Тимофей Иванович, Тимофей Иванович! — За плечо осторожно потрясли, и он открыл глаза. — Ваше благородие, как вы? А то уж больно стонете сильно. Совсем вам плохо? — наклонившись над лежащим, сочувственно причитал Клушин. — Конечно, так-то оно вона как, ежели с непривычки. Вы-то ведь у нас совсем же непьющий, а они-то ох какие калачи тёртые. Попробуй-ка за такими угонись!

— Степанович, время сколько? — прошептал, поморщившись, Гончаров. — Вставать пора, людей Смирнова в караул разводить.

— Дэк развели уже, ваше благородие, — отмахнулся тот. — Ещё спозаранку. Чанов Ваня самолично всё отделение смирновских к штабу отвёл. На провиантмейстерские склады ребяток поставили.

— Утром развели? — непонимающе повторил за дядькой Тимофей. — А сейчас-то у нас что?

— Так вечереть уже скоро будет, ваше благородие, — ответил денщик. — Артели все отобедали, а скоро на вечернюю поверку будут барабаны бить. Мы вам на печи чугунок оставили. Откушаете кашки? Скусная, жирная. На Рождество-то вона как расстарались интендантские, не пожалели, хороший приварок всем дали. Поднесу?

От мысли о еде подкатила новая волна тошноты, и Тимофей прижал руку ко рту.

— Совсем худо, вашбродь?! — воскликнул Клушин. — Обождите, я мигом! — И выскочил за занавеску.

— «Обождите», — проворчал Гончаров, присев на постели. — Целый день уже проспал. Ну как так? Чтобы я ещё хоть раз к хмельному притронулся! М-м-м, как же болит голова…

Раздался топот, и в щель занавески влетел Клушин.

— Шаечка вам, Тимофей Иванович. — Он поставил рядом с Гончаровым деревянный тазик. — Вы бы не стеснялись, вашбродь. Все же понятие имеют, тут уж дело такое.