Книга Старик, страница 77 – Алекс Лоренц

«Поторапливайся, поторапливайся, поторапливайся», – монотонно подгонял я себя.

Вскоре я вышел на полянку, посреди которой возвышалась одинокая кривая сосна. Она была крупнее своих сестер и оттого казалась еще уродливее. Ее уродство давило и угнетало.

В самом верху дерева, в развилке, от которой расходились два массивных ответвления, были закреплены лосиные рога. Внизу, на земле, чернело кострище.

От вида этого чудовищного языческого капища меня передернуло. Дрожащими пальцами я снял запотевшие очки, протер стекла рукавом куртки и водрузил обратно на нос. Боязливо оглядевшись, я отыскал глазами продолжение тропинки на противоположном краю поляны и торопливым шагом направился туда.

Когда я снова вошел в лес, меня нагнал лосиный рев. Я ощутил спиной движение воздуха.

Шаги. Кто-то выходил на поляну с той стороны, откуда пришел и я.

Лось?

В глазах помутилось, черепная коробка заполнилась плотным шумом пересыпающегося мелкого зерна. Я пошатнулся и провалился в небытие.

Очнулся на том же месте. Воздух загустел, стал похож на зеленоватый кисель. Впереди маячит детская фигурка. Жестом руки она подзывает меня к себе.

Тамара.

Едва ощущая свои движения, двигаюсь к ней. Я словно парю над землей. Ноги идут легко, без усилий. Таким легким, почти невесомым, я ощущал себя в восемнадцать, двадцать, двадцать пять лет. Даже в тридцать и сорок. Когда на мне еще не сомкнулись оковы старости, а смерть не дышала в затылок.

Я отбросил трость. Стариковская куртка слезла с меня, словно старая шкура. Я вприпрыжку лечу вслед за Тамаркой, которая весело смеется, зовет меня. «Толик, быстрей, что-то покажу!» – кричит она. «Погоди, не успеваю!» – кричу я.

На моем лице играет детская улыбка. Я вновь тот колхозный босоногий сорванец. Я бегу за сестрой, но не поспеваю. Она проворнее. Она хочет что-то показать. Она что-то нашла в чаще леса.

На мне больше нет очков, к которым я привык за десятки лет. Мир вокруг наполняется яркими цветами, оттенками летней природы. Меня обдают волны травяных ароматов, о которых я давным-давно позабыл. Сестрин голос заливисто звенит в ушах.

…

…

…

Ветка дерева больно хлестнула по лицу.

Плотный шум.

Рябь.

Я открыл глаза. Последние остатки видения растаяли. Меня окружили уродливый лес и глубокий вечер.

Пробило пять. Еще немного – и сумерки окончательно сгустятся. Тогда мне не останется ничего иного, как включить фонарь и поспешить на последнюю электричку.

В памяти фрагмент за фрагментом восстановились события последних мгновений перед наваждением – как я услышал рев лося и шаги на поляне, где стоял голый ствол с водруженными промеж вершин лосиными рогами.

Теперь я оказался в другом месте, хотя это был все тот же Ведьмин лес. Выходит, во время своего помрачения я двигался по тропинке. И меня, похоже, не преследовали.

Метрах в десяти справа мерцал оранжевый огонек.

Осторожно ступая по подлеску, я пошел на свет. Вскоре вырисовалось окошко, в котором горело чуть колышущееся пламя. Я замедлил шаг, крадучись приблизился к домику.

То была покосившаяся бревенчатая избушка, приютившаяся на зарастающей полянке. Я прильнул к стене, обогнул домишко и оказался у полуразрушенного крыльца. Взобрался на низенькую скамейку, осторожно заглянул в окошко.

Обшарпанные деревянные стены без обоев, пятна сырости, висящие на гвоздях тряпки антисанитарного вида, обувница, глиняная печка. Сенцы – одновременно и кухня. Грубо сколоченный стол, два или три стула. На столе пара жестяных мисок да кружка. За столом сидит укутанная в тряпье старуха-горбатка. Обернутая платком голова мелко трясется. Время от времени женщина зачерпывает ложкой и хлебает какое-то варево из миски. До меня глухо доносятся клацанье металла, причмокивание беззубого рта.