Книга Старик, страница 60 – Алекс Лоренц

Я глотнул водки и отправился вдоль длинного-предлинного лагерного забора в лес.

Здесь, на лесной дороге, тишина была особенная. Еще не проснулись комары и другие назойливые твари, поэтому вокруг было сказочно хорошо. Я нес бутылку в руке и время от времени с наслаждением отхлебывал. Пару раз только заел хлебом. Водка, даром что паленая, шла на редкость легко. На природе оно завсегда так.

Однообразные пейзажи сменяли друг друга. Хорошо, что дорога здесь всего одна – не заблудишься. Часов у меня с собой не было, поэтому я даже предположить не мог, сколько километров прошагал.

Наконец лес стал редеть. Показались черные домишки, выглядывавшие низенькими крышами из высоченной травы и кустарника. Лишь возле одного дома – я их насчитал шесть – растительность была кое-как вытоптана. Выглядела хибарка неопрятно. Окна грязные, засаленные занавески изъедены молью, в крыше прорехи.

Только я подошел к крыльцу, из будки на меня вылетела собачонка, привязанная веревкой. Она залилась звонким лаем, так что мне даже не пришлось стучать.

Изнутри пьяный, сиплый мужской голос спросил матом, кто пришел. Я ответил, что приехал из Брянска на выходные, хочу порасспросить о здешних местах.

Дверь открыл старик, похожий на бездомного – грязный, дурно пахнущий, с неопрятной бородой. На вид лет восемьдесят. С трудом держался на ногах, опирался на сучковатую палку. Из дверного проема меня обдало запахом прелых тряпок, стариковской мочи, лука и спирта.

Дед явно был настроен недружелюбно. Для начала я спросил, что это за деревня. Оказалось, Берлога. Ручьи – дальше, посреди леса, километра два отсюда. Я спросил, знает ли он о Лосе и о деревне Ургай. Он велел мне пойти вон и хотел было захлопнуть дверь. Я подпер дверь ногой, снял с плеч рюкзак рюкзак и продемонстрировал деду непочатую бутылку с самогонкой. Только тогда он перестал артачиться и впустил меня.

В домишке была всего одна комнатка. В одном углу стояла кровать, в другом – кухонный стол, заставленный грязной посудой, да пара грубо сколоченных табуреток.

Мы выпили, и старик рассказал что знал.

Звали его дядь Мишей. Коренной, берложский. Умрет он – умрет и деревня, а осталось ему недолго. Берлога известна с незапамятных времен, даже часовенка до Смуты имелась. А вот Ручьи возникли всего-то лет пятьдесят тому. Семьи отряда местного сопротивления, оставшиеся из-за войны без жилья, разбили поселение на месте партизанской стоянки, у двух ручьев. Вырастили там детей, которые потом один за другим уехали. К девяностым остался там только преклонного возраста синезерский библиотекарь. Правда, дядь Миша его давно уже не видал и подозревал, что тот помер.

Что касается Ургая, то дядь Миша точно знал: живут там рослый угрюмый бобыль да его пожилая мать. Бобыль изредка ездит на «москвичонке» за продуктами. Знакомств ни с кем не водит, потому имени его никто не знает.

Мы еще немного поболтали за жизнь. Поднявшись на ноги, я понял, что сильно опьянел. Дядь Миша и вовсе не вязал лыка, но продолжал рюмка за рюмкой поглощать мою самогонку. Я закупорил бутылку, в которой осталось на два пальца, убрал в рюкзак, попрощался с дедом и ушел. Он что-то пробубнил себе под сизый нос. Хорошо, что успел объяснить, как пройти в Ручьи, – и на том, как говорится, спасибо.